Истории из жизни

Птичья кормушка


(В рассказе песни А. Варламова на стихи А. С. Пушкина)

 

Птичья кормушка

***

Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда;

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнезда...

 

Идет, поёт себе под нос, шамкая обветренными губами, бабка Алёнка. Поёт тихо, несмело, будто птичек кормит, щепотка за щепоткой, легонечко, помаленьку... Дорога от храма к дому занимает у нее обычно не больше получаса, но сегодня отяжелели ноги бабки Алёнки, долго что-то идёт. Кто ж виноват в этом? То ли сугробы, наметенные за ночь, норовящие содрать с ноги мокрый валенок, то ли сама ослабела, возраст-то преклонный, то ли силы все ушли на то, чтоб службу утреннюю отстоять. Не садиться бабка Алёнка на лавку в храме, сколько ей не предлагали, не хочет перед Господом сиднем сидеть. Стоит, покачивается, крестится морщинистой рукой, улыбается, радуется. Бог её видит.

Сколько лет бабке Алёнке никто не знает, да и сама она уже забыла. «Столько не живут» - говорит. «Многое я повидала на свете, многое пережила, но умирать не хочу. Просыпаюсь ни свет, ни заря, встаю с постели, открываю окошко, слышу птичий гомон, сердце радуется... Не хочу умирать, интересно вокруг всё, удивительно... Сколько Бог даст – столько и буду жить»

Одна живёт бабка Алёнка. Нет, не одна, кот с ней, Мурка. Года три, как был подобран на улице, а кажется, всю жизнь у ног ее тёрся, упрашивая любимую колбаску. Раньше старуха в доме своём жила: сама воду таскала, сама дрова рубила, «картошку-моркошку» сажала. Муж помер давно, еще в прошлом веке, и всё с тех пор сама. Сын в столичном городе живёт, приезжает к матери редко, звонит раз в неделю, и то хорошо. Скучает бабка Алёнка без своего дома, без участка с грядками и цветочками, да сама понимает, что не потянет в одиночку хозяйство. Сын, года три назад, приезжал. Увидел, как мать мучается, кряхтит, изводит себя, сразу дом на продажу выставил, даже мать не спросил.

Как там дом без неё, кто там сейчас живёт? Бабка Алёнка не знает. Привыкла со временем к своему новому жилищу. Однокомнатная квартира, поначалу казавшаяся мертвой и холодной, со временем наполнилась теплом и уютом.

 

***

В долгу ночь на ветке дремлет;

Солнце красное взойдет:

Птичка гласу бога внемлет,

Встрепенется и поет...

 

Ух, умаялась бабка Алёнка от ходьбы. Остановится дух перевести, сердце так и норовит из груди выпрыгнуть. Платочек маленький достанет из кармашка, промокнет лоб от выступившей испарины. И дальше себе пойдет.

«Эх, чуть не забыла! Кормушка-то опустела совсем. Птички-то голодом, бедные, маются!» – сказала себе бабка Алёнка и принялась насыпать зерно в деревянный ящик.

Вот уже несколько лет, каждый божий день, кормит она воробушков, голубей и других залетающих птиц то пшеном, то хлебным крошевом. В молодости так пернатых не любила, всё бежала куда-то, на природу не глядела, а теперь птички для нее единственные собеседники. В любую погоду выслушают, подбодрят звонким чириканьем. Наговорившись с ними вдоволь, бредет она домой и ждет новой встречи со своими крылатыми друзьями.

Она не сразу заметила мальчика, стоящего за деревом, на котором висела птичья кормушка. Ему было на вид лет девять, не больше. Он выглядывал из-за широкого тополиного ствола, щурил свой карий глаз, будто прицеливался, смотрел, как бабка Алёнка птичек кормит. Вдруг ни с того, ни с сего, мальчик выскочил из своего укрытия, и начал громко и неразборчиво кричать. Птицы мгновенно сорвались с насиженного места и разлетелись кто куда. Бабка Алёнка чуть не упала от испуга, но удержала равновесие, схватившись крепко за первую попавшуюся ветку.

Затем она взглянула в лицо мальчугана и остолбенела. Она увидела его глаза, полные горячих слез, пухлые, разбитые губы, готовые вновь растянуться в страшном крике. Мальчик был весь воплощенная боль, что-то неистово пульсировало и горело у него внутри.

– Ты зачем птиц пугаешь? – осторожно начала диалог бабка Алёнка.

– Я считаю, что вам нужно сказать: «До свидания» – сказал ей в ответ мальчуган, глядя на старуху исподлобья.

– Что, голубчик? Не расслышала! Старая я... – проговорила бабка Алёнка, конечно, услышав все то, что он ей сказал.

– Я не люблю повторять – сухо и бесстрастно ответил мальчик. Вам нужно сказать: «До свидания»!

Последние слова он прокричал и бросился бежать прочь. Бабка Алёнка не успела глазом моргнуть, а его уже и след простыл.

Она решила идти за ним, шаг ее стал увереннее, она будто бы забыла о больных ногах. Но его нигде не было. Сказать, что она была обескуражена этой неожиданной встречей, значит, ничего не сказать. Благость, наполнявшая её сердце после утренней службы, испарилась.

Даже вернувшись домой, она не могла прийти в себя. Короткий диалог с мальчиком постоянно вертелся в ее голове, словно спираль, заканчиваясь и начинаясь вновь. За что бы она ни бралась, всё валилось из её рук. Кусок в горло не лез. Даже кота Мурку она отогнала, толкнув его ногой. Кот забился под кровать, откуда долго испуганно глядел, не узнавая свою хозяйку и пытаясь понять причины такой резкой перемены в ней.

Вечер прошел незаметно, ночь тянулась мучительно долго. Бабка Алёнка глаз не сомкнула, мысли катались в её голове, как не тающая леденцовая конфета.

«Надо этому мальчику помочь... – говорила она сама себе. Что-то здесь не так, что-то здесь не то... нужно разобраться».

Ей почему-то казалось, что только она сможет наставить его на путь истинный и спасти, пока не поздно...

 

***

За весной, красой природы,

Лето знойное пройдет —

И туман и непогоды

Осень поздняя несет...

 

Всю ночь снег валил с небес, заметая дороги, стирая следы прошедшего дня.

Бабка Алёнка проснулась позже обычного, встала с постели, перекрестилась, поклонилась образу, висящему в красном углу, и пошла, покачиваясь, к любимому окошку. Какие узоры Мороз-красный нос нарисовал за ночь! Диковинные завитки, будто кудри девичьи разбросал. Прислонилась бабка Алёнка к стеклу, и дыханием горячим сделала лунку в узоре, одним глазком через лунку посмотрела на божий мир. Не видать ничего вокруг, лишь снега, снега, снега. Небо, деревья и земля слились в одно большое снежное покрывало.

Умылась, привела себя в порядок, накормила обиженного кота Мурку, погладила его по нахохленному загривку. Потом сама позавтракала, чем Бог послал, взяла свою котомку с пшеном и хлебом, и пошла, кормить птиц.

Как там птички переночевали? Остался ли кто, или улетели все, испугавшись злого мальчугана? На службу утреннюю бабка Алёнка не пошла, сказать по правде, проспала, поздно уснула, все думы думала, а к концу службы приходить не хотелось, нехорошо это. Хватятся, наверное, в храме, потеряют бабку Алёнку, а может, никто и не заметит.

Еще издали старуха увидела чей-то силуэт на фоне выросших сугробов. Подойдя ближе, она узнала в этом силуэте того самого мальчика, распугавшего птиц. Он сидел на корточках, по колено в снегу, и нервно покусывал зубами сломанную веточку. Бабка Алёнка не стала приближаться к нему, остановилась на расстояние десяти шагов. Она была уверена, что он сорвется с места и убежит. Но он не убегал. Мальчик смотрел на нее в упор. Слезы больше не блестели в его глазах, на губах появилась лёгкая усмешка. Бабка Алёнка ждала, что он первым начнёт разговор. Сегодня она была готова услышать от него все, что угодно. Это вчера, слова, выкрикнутые мальчишкой, привели ее в дрожь, теперь, она была настроена решительно, будто заранее зная, что новая встреча закончится иначе.

Но он продолжал молчать. Тогда Бабка Алёнка, будто бы заполняя неловко возникшую паузу, опустила руку в котомку, и нащупала там пакет из-под молока, который неожиданно для себя обрел вторую жизнь и теперь хранил в себе пшено. Она уже высыпала содержимое пакета в кормушку, и уже принялась было ломать костлявой пятернёй хлебный мякиш, как услышала позади себя голос мальчика:

– Оставь мне чуть-чуть... Я есть хочу!

– Что? Что ты сказал? – в этот раз бабка Алёнка действительно его не расслышала.

– Я не люблю повторять. Заруби это себе на носу! Я хочу есть! Дай мне хлеба! – и мальчик рванулся и выхватил хлеб из старушечьих рук.

Он жадно впился в него зубами. Струйка слюны стекала с уголка треснутой губы. Бабка Алёнка поняла, что мальчик не ел несколько дней. Она порылась в своей котомке, и на самом дне её обнаружила мятный пряник. Она подошла к мальчику, жадно жующему краюху хлеба, и протянула руку, в которой красовался переливающийся в солнечных лучах пряник.

– Положи на снег! – сказал, чавкая, мальчуган. – Я из твоих рук ничего брать не буду!

– Хорошо! Как скажешь... - Но только ты сразу его возьми, размокнет ведь, невкусный будет - ответила ему бабка Алёнка и положила сладость на ослепительно белый снег. На снегу пряник смотрелся еще выразительнее и аппетитнее.

Мальчик резким движением схватил его, оставив глубокий след в снежном настиле. Вообще все его движения были несколько рваными, колкими, небрежными. Он весь будто бы искрился, проводил через себя невидимый токовый заряд.

Мальчуган, расправившись с хлебом, принялся за пряник. Но он не ел его, а облизывал со всех сторон, будто леденец. Бабка Алёнка с умилением глядела на это, улыбалась многочисленными морщинками.

– Это ж не леденец на палочке! Что ж ты его облизываешь? Никогда что ли пряника не едал? – спросила она его.

– Хочу и облизываю, это моё дело. Что смотришь, отвернись! – приказал мальчуган старухе.

– А что ж нельзя то ли на тебя и поглядеть? Мои внуки все в столице, у меня их трое, все уже большие, в институтах учатся.

– В столице? – переспросил мальчик. Хорошо им там, в столице! Я когда вырасту, туда уеду. Я это точно для себя решил. Здесь в этом болоте делать нечего!

– Где ж ты болото-то здесь нашёл? Нет тут у нас болот!

– Болото – это наш город... Меня все здесь раздражает.. Я уеду отсюда, когда вырасту, от матери, наконец своей уеду...

– Что ж ты говоришь-то? Мать – это святое, она одна у тебя... Мама тебе жизнь дала... Господь говорил: «Почитай отца твоего и матерь твою, чтобы тебе хорошо было, и чтобы ты долго прожил на земле». Это одна из десяти заповедей...

– Всё, хватит!

Мальчик не дал ей договорить. Он доел мятный пряник, стряхивая крошки с липких рук в снег, и собрался было уходить. Видно было, что этот разговор для него неприятен, он весь насупился, сжался, словно готовясь отразить удар, глаза его вновь наполнились влагой.

– Постой, не уходи – сказала вслед ему бабка Алёнка. Я тебя долго не задержу... Я одно у тебя спросить хочу... Мы с тобой вот уже второй раз здесь у кормушки встречаемся, а имени твоего я до сих пор не знаю... Меня Алёна зовут. Для тебя бабка Алёна, а тебя как?

– Никакая ты мне ни бабка... Моя бабка умерла давно, еще до моего рождения, мать мне говорила... А, звать меня Коля.

– Николай... это в честь Николы Угодника тебя так назвали?

– Нет... не знаю, это у мамки надо спрашивать... я в вашего Бога не верю и не собираюсь.

– Да никто тебя не заставляет... это твоё дело, Николай... попрыгаешь, попрыгаешь, а потом сам к нему придёшь, я знаю, по себе знаю, такая же была... дура-дурой.

Коле не хотелось выслушивать эти старушечьи причитания. Насытившись, он хотел отправиться в путь, стояние на одном месте злило и выводило его из себя.

– Погоди! Еще один вопрос! – остановила его бабка Алёна.

– Ну что тебе еще?

– Сколько тебе лет, Коля?

– Девять... скоро десять, через три месяца

– А где живешь? Далеко отсюда?

– Ты же сказала, что один вопрос, а уже третий мне задаешь... Где я живу тебя не касается, поняла!

– Поняла, Коля, поняла... Ладно, ступай с Богом, я тебя об одном прошу, ты птичек-то не пугай... чем они виноваты? ... Я их каждый день прихожу кормить. Гляжу на них и радуюсь. Не пугай их...

– Если ты кормить меня будешь, я не буду трогать кормушку. Как птичку! Будешь кормить? Я каждый день сюда приходить буду. У матери денег вечно нет, вся в долгах, дома есть нечего... Когда отец с нами жил, всё у нас было... Не вытерпел мамку, ушел...

– Коля, а я и не знала, что ты такой говорливый... всё молчал, молчал, а тут разговорился. Маму свою не суди и не обижай! Я не знаю твою маму лично, но я уверена, что она у тебя хорошая... просто ей сейчас очень тяжело...

– А мне не тяжело? Мне не тяжело?

Он плакал, плакал неистово, забывшись, будто бы рядом нет никого... Это был вопль отчаяния маленького, но уже многое в жизни повидавшего человека... Бабка Алёнка осторожно подошла к мальчику, и обняла его. Он всем телом прижался к ней.

 

***

Людям скучно, людям горе;

Птичка в дальние страны,

В теплый край, за сине море

Улетает до весны...

 

Бабка Алёнка и Коля поднимались по ступенькам на второй этаж. Старуха шла медленно, мальчик одной рукой придерживал её за рукав, а второй держал полегчавшую котомку. Всю дорогу до бабкиного дома они разговаривали. Прорвавшиеся слёзы стали для мальчика своего рода спасением, будто камень убрали с его истерзанной души. Он говорил без умолку: рассказывал о своей жизни с мамой, не скупясь грубых выражений. Старуха все время одёргивала его и ставила на место.

Кот Мурка, как обычно встречал бабку Алёнку на пороге, еще за дверью слыша её медленные, шаркающие шаги. Но в этот раз его любопытству не было предела. Он явственно слышал в довесок к бабкиным шагам еще чьи-то, быстрые и лёгкие. Когда же он увидел своими глазами, кому они принадлежали, он резко встал на дыбы, зашипел и унесся в комнату, спрятавшись под кровать.

– Ты его не бойся! – сказала бабка Алёнка. – Он кот хороший, но себе на уме. Ему привыкнуть к новому человеку надо. У меня как сын приезжает, раз в три года, так Мурка вообще носа не кажет, сидит под кроватью, боится. Может бил его кто в детстве, не знаю... Я ж его на улице подобрала.

– Я кошек не люблю – резко прервал её Коля. – От них толку никакого. Едят, спят, шерсть повсюду оставляют.

– Эх, Коля... Птичек ты не любишь, как я уже поняла, кошек ты не любишь... в Бога не веришь, мамку ругаешь... кого ж ты уважаешь-то? Себя любимого?

– Я тебя уважаю. Знаешь почему?

Старуха была удивлена этим неожиданным ответом.

– Почему? – спросила она.

– Потому что ты первая, кто меня выслушал. Мамка мне только приказывает, сделай то, сделай это... а ты... ты другая... ты какая-то не такая... ты сумасшедшая!

– Ну, уж! Сумасшедшая! Ты думай, соколик, что говоришь, и кому говоришь... Доживи до моих седин! Лет-то мне сколько? Сто лет!

– Сколько-сколько?

– Сто!

– Ничего себе! Я думал девяносто!

– Вот, вот, Коля... а почему это я тебе показалась сумасшедшей?

– Да, я это сразу понял... Я ведь часто к кормушке ходил, хлеб оттуда забирал... Как увижу тебя вдалеке, сразу спрячусь за деревом и жду, когда ты еду оставишь и уйдешь...

– А... так это ты все склёвывал? А я думаю: вот как хорошо! Аппетит у птичек отличный. Я оттого еще больше насыпала им, пусть кушают, думаю... А, это ты всё сметал под чистую?

– Да, но птицам, тоже оставалось, я пшено не брал, только хлеб.

– Спасибо и на этом, Коля... И что ж ты, всё это время, пока я с птицами разговаривала, стоял за деревом и ждал?

– Да, один раз ты с ними час говорила, я промёрз до костей, температура на следующий день была, мамка потом меня долго ругала. Ну, думаю, точно старуха сумасшедшая! Час с птицами разговаривает...

– Эх, Коля, Коля... да я бы с ними всю жизнь говорила... Только они меня понимают... Сын, в прошлый свой приезд, всё уговаривал меня попугайчиков завести. А я ему говорю: «Птица в клетке петь не будет, ей воля, родимой нужна...». Да и Мурка попугайчикам жизни бы не дал, всё охотился бы за ними.

Так и сидели бабка Алёнка и Коля за столом, чай пили с пряниками, говорили о том, о сём. И время будто бы замедлило свой бег, позволяя им наслаждаться этой тёплой встречей.

– Бабка Алёнка?

– Что, Коля, что, голубчик? – её несказанно обрадовало, что мальчик назвал её нежно «бабкой»

– А можно я с тобой птиц кормить буду?

– Почему ж нельзя? Можно, Коля, даже нужно... Или ты хотел всё за деревом прятаться?

– Не напоминай мне больше об этом, не надо... Не будет этого больше...

Так и стали вместе птиц кормить каждый божий день. Коля приходил к храму и ждал бабку Алёнку после утренней службы, в руках держа маленькую булочку хлеба, купленную на монетки, которые старуха давала ему. Потом и к храму интерес стал проявлять. Бабка Алёнка рассказывала ему о святых, открывала ему помаленьку мир православия. Вскоре Колю окрестили, в честь его заступника, Николая Чудотворца.

 
Автор: Денис Сорокотягин, Россия, г. Москва
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст