Новомученики

Священномученик Анатолий Жураковский


Священномученик Анатолий Жураковский

Анатолий Евгеньевич Жураковский родился 4 марта (ст. ст.) 1897 г. в семье педагога. Отец его, Евгений Петрович, был высокообразованным человеком, талантливый, но в жизни он никогда не мог достигнуть чего-нибудь, всю жизнь он был из «обещающих», в то время как его товарищи, куда менее талантливые, становились профессорами, известными критиками, писателями. Он не умел постоять за себя, был до резкости прямолинеен, до щепетильности честен в своих убеждениях.

Мать, Ольга Васильевна Жураковская — шестидесятница. Она поддерживала мужа во всем, но не умела создать в семье уюта, была не приспособлена к практической жизни. Быт их до конца жизни напоминал жизнь студентов в общежитии. Но к ним тянулись, и двери их были всегда широко раскрыты и для нуждающихся студентов, и для писателей, музыкантов, всех, кто жил «не хлебом единым».

Он был вторым ребенком. Первый, Геннадий, был на два с половиной года старше. Позже родился Аркадий, и еще через четыре года дочь Евгения. Мать в юности страдала туберкулезом, который впоследствии и свел ее в могилу. Анатолий очень привязался к Аркадию, но мальчик родился очень болезненным и лет шести заболел. Тяжелые дни наступили в семье. Отец почти перестал бывать дома, боясь вида страдания мальчика. Мать сама еле держалась на ногах. И вот Анатолий, сидя часами у кроватки брата, молился о нем (хотя религиозного воспитания дома абсолютно не давали) и дал обет простаивать все церковные службы на коленях до выздоровления брата.

В церкви быстро заметили мальчика, неуклонно посещающего все службы, доступные ему по времени, и никогда не поднимающегося с колен. Усердно молился Анатолий, но Аркадий умер. И, глядя на его прозрачное, съеденное туберкулезом личико, Анатолий дал новый обет — все равно стоять на коленях и молиться о матери.

И вот, после одного из богослужений, к нему подходит дьякон той церкви, знакомится с ним, и впервые Анатолий слышит слова Великого Утешения и обеты Грядущей Радости, которой уже недоступны ни тление, ни утраты. С тех пор беседы после вечерних служб становятся все чаще. И новый мир раскрывается перед мальчиком. Ничто уже не интересует его, ни детские игры, ни театр, в который раньше он любил ходить. Он мечтает отдать всю свою жизнь на служение Церкви.

Между тем здоровье матери внушает настолько серьезные опасения, что на семейном совете решено переехать на юг. Они переезжают в Тифлис. В это время Анатолий перешел в пятый класс. Тяжела ему была разлука с наставником, но он уже настолько окреп в своей вере, что и в тифлисской школе ищет себе товарищей, которые могли бы разделить с ним его путь. Он создает кружок, в котором мальчики занимаются чтением Евангелия и духовных книг, вместе посещают храмы, стараются понять богослужение. Так проходит год. Между тем матери становится еще хуже, климат юга оказался не только не полезным, но ухудшающим ее положение. Опять ищут выхода и переезжают в более мягкий климат — на Украину, в Киев. Это был 1911 год, Анатолий перешел в шестой класс. Отныне долгие годы его жизни будут протекать в Киеве, на который он всегда смотрел, как на вторую родину.

В Киеве была дома та же безалаберщина. Семья сплачивалась около матери, но она была слишком больна, да, кроме того, очень много внимания требовала дочь, их последний ребенок. Она перенесла менингит, и ее воспитание требовало особого внимания. Мальчикам была выделена отдельная комната. К этому времени уже ярко определились их влечения, и комната была их отражением. На одной из стен старшего брата висел огромный портрет Л. Н. Толстого, перед которым он благоговел, а у Анатолия висело прекрасное изображение Христа, написанное углем в человеческий рост. Это был подарок одного монаха–художника, с которым он познакомился в Киево–Печерской Лавре. Христос шел по дороге, простой белый хитон мягкими складками спадал с плеч, не закрывая одетых в сандалии ног. Выражение глубокой задумчивости лежало на Его лице, глаза видели что-то далекое от того, что Его окружало. В комнате было как-то особенно тихо и ясно от света, струившегося с полотна...

Семья Жураковских была очень далека от религии, и «увлечение» Анатолия серьезно беспокоило всех. Он отказывался ходить в театр, на концерты, мало читал художественную литературу, хотя знал ее прекрасно, впитывая атмосферу семьи. Он всецело отдался изучению святоотеческой литературы и богословских книг. Случайное знакомство с сослуживцем отца В. В. Зеньковским окончательно решило его судьбу. Зеньковский узнал от отца об интересах Анатолия, выразил желание с ним познакомиться. После беседы, Зеньковский, пораженный убежденностью и эрудицией подростка, предложил помочь в его занятиях. Анатолий с восторгом согласился, т. к. ему приходилось слышать выступления З. и он преклонялся пред ним. Это знакомство перешло в крепкую дружбу.

Первая мировая война отрывает его от университетских занятий. Начинаются скитания. Сначала он попадает на работу в Земский Союз, а потом, в связи с мобилизацией студентов, оказывается на фронте в нестроевой части. При железнодорожном батальоне организовывается школа для солдат, и Анатолия назначают туда преподавателем математики и физики.

Будучи на фронте, А. Ж не оставляет своих занятий богословием и в 1916 г. пишет работу «К вопросу о вечных муках». Работа была напечатана в журнале «Христианская мысль», а в 1917 г. он пишет две работы, напечатанные затем в том же журнале: «Евхаристический канон теперь и прежде» и «Тайна любви и таинство брака». В том же 1917 г. его демобилизуют по состоянию здоровья, и он возвращается в Киев. В Киеве происходит его встреча с одним бывшим афонским монахом, а потом полковым священником, вернувшимся с фронта — архимандритом Спиридоном. Отец Спиридон обладал большим даром — силой своего слова увлекать людей. Так, на фронте воодушевленные им солдаты беззаботно бросались в бой. Но однажды он увидел, как немецкий самолет бомбил их часть. Из черного креста, нарисованного на его крыльях, — летела смерть. Это так поразило его — крест, несущий смерть, — что он проклял войну и уже больше не мог быть на фронте. В это время уже начался революционный вихрь, солдаты бежали с фронта, оседали частично в городе. И вот о. Спиридон и Анатолий стали ходить по казармам, по рабочим кварталам с проповедью Слова Божия.

В 1918 г., после обстрела Киева, они организуют помощь пострадавшим — питанием, одеждой, уходом за детьми: помощников становится все больше.

Эта кипучая жизнь отразилась на здоровье Анатолия. Ранней весной 1920 г. он заболел туберкулезом, и в больнице врачи уже не ручались за его жизнь. Организм, и так слабый, был подорван длительным голодом. В Киеве бесконечно менялась власть, город голодал, а деревня не шла на выручку. Ходили менять последние вещи, но часто не было сил дотащить выменянную картошку.

Вот в этот-то момент опять на помощь пришел о. Спиридон. Он стал ходить по деревням, проповедуя Слово Божие. Его принимали, и он рассказывал о голодающем городе, о светлых людях там, обреченных на медленное умирание. И вот он часто привозил подаренные ему продукты и поддерживал ими жизнь профессуры Духовной Академии. В одну из таких поездок он попал в деревню, в которой ему пожаловались, что их отделяет от церкви река и во время паводка они совершенно отрезаны, что особенно сказывается в посту и на пасхальной неделе. В этой деревне был заброшенный помещичий дом. Отец Спиридон посоветовал в помещении дома сделать церковь, обещая достать всю нужную для церкви утварь. Взамен он предложил взять на поправку больного студента, дать ему комнатку в этом доме и кормить, как кормят пастуха, поочередно. Крестьяне с восторгом согласились, так как для них это никакого труда не составляло. Приехали с телегой и повезли «студента» к себе, втайне не надеясь его довезти, так он был плох. Отец Спиридон же достал через отдел ПОЛИРУ (отдел по ликвидации религиозной утвари) полное оборудование одной из полковых церквей и отвез в деревню. Началась перестройка дома под церковь.

Анатолий же стал чувствовать себя значительно легче: питание и воздух сделали свое дело. К середине лета он мог уже ходить понемногу возле дома, а еще позже торжественно дошел до конца сада. Крестьяне полюбили своего выкормыша и осенью, когда церковь была готова, а он более или менее здоров, стали просить его остаться у них и быть священником.

18 августа 1920 г. состоялось его посвящение в иереи в Успенском Соборе Киево–Печерской Лавры. Одновременно он заканчивает университет. Теперь его жизнь всецело отдана Церкви. Каждый день в маленькой церкви происходит богослужение, каждый день возносится бескровная жертва. В будние дни народу очень мало, но в праздники и по воскресеньям храм наполняется. Постепенно стали посещать его и приезжающие из Киева: те, кто знал Анатолия по его выступлениям или учились с ним, искали новой духовной встречи с ним. Приходилось и о. Анатолию, бывая в Киеве, участвовать в богослужении то в одной, то в другой церкви. Тогда часто устраивались всенощные бдения, оканчивающиеся только к утру литургией. Отец Анатолий неизменно сослужил и проповедовал на этих бдениях. Его новые духовные дети стали просить, чтобы он совсем переехал в Киев, а в деревню согласился поехать близкий о. Спиридону юный священник.

Иерей Анатолий Жураковский
Иерей Анатолий Жураковский

Стали хлопотать о переводе о. Анатолия, что оказалось делом нелегким; но делегация к Митрополиту университетских профессоров, наконец, добилась разрешения. Ему дали маленькую домовую церквушку (бывшую приютскую) барачного типа. Церковь эта находилась в чужом приходе и не имела ни собственных прихожан, ни собственных средств к существованию. Находилась она очень близко от университета, на тихой, тенистой улочке. Очень скоро церковь наполнилась молящимися, приходящими отовсюду, в основном это была интеллигенция, давно забывшая свою связь с Церковью, с мучительными сомнениями и наболевшими язвами души. Было и много молодежи, ищущей, горячей. Были и пожилые люди, принесшие Богу свое разбитое сердце. Все находили утешение, поддержку и оставались здесь. Сорганизовалась всетерриториальная община, образовался свой хор, появились свои чтецы. Там не было профессионалов, и все было трепетно, благоговейно. Многие были знакомы друг с другом — стихийно образовались кружки: пожилые, — занятые административными делами; молодежь, мальчики, изучающие богослужение, старающиеся глубже войти в сердцевину церковной жизни; девочки, заботящиеся о благолепии храма. Небесной покровительницей общины была св. Мария Магдалина, и особенно радостно и торжественно проходил день 22 июля. Вся церковь украшалась цветами, на всех лицах сияла радость, стройно звучали голоса хора, благоговейно читали на клиросе выделенные прихожане. А о. Анатолий, казалось, ходил по воздуху, и сияло вдохновенной молитвой его лицо.

Приблизительно к этому времени относится оживление религиозной жизни города. Происходят собрания, устраиваются лекции, диспуты. Анатолий Жураковский делает ряд докладов в христианском студенческом союзе, выступает в диспуте против теософии (март 1922 г.), читает публичный доклад «Христос и мы» и, наконец, участвует в грандиозном диспуте, устроенном общественностью города, на тему «Наука и религия».

Необычайное оживление церковной жизни вокруг храма, молодежь, все это не могло не насторожить власти. Издается приказ о закрытии церкви как домовой, находящейся в непосредственной близости к детскому учреждению. Отцу Анатолию предлагается перейти в другую церковь, также бывшую домовую церковь Религиозно–просветительного общества. Торжественно молодежь переносит иконы в новый храм на руках. Община вся идет за своим настоятелем, и фактически жизнь продолжается так же, как она шла в храме Марии Магдалины. В это время зарождаются новые течения: обновленцы, живая церковь, автокефалисты рвут живое тело Церкви. Отец Анатолий начинает деятельную борьбу с ними. Лекции, проповеди, беседы... В результате в ночь на Великий Четверг — арест (март 1923 г.). В Киеве его держали очень недолго — перевезли в Москву, где в Бутырской тюрьме продержали, пытаясь заставить его переменить свои взгляды. Приговор — ссылка в Йошкар–Олу (тогда Краснококшайск). Жили просто, снимая помещение у местного населения. В городе ссыльных было много: это были представители различных партий, духовенство. Все они очень любили приходить к о. Анатолию «на огонек», многие уходили из комнаты с обновленной душой. Скоро прибыл друг о. Анатолия, настоятель Киево–Печерской Лавры, архимандрит Ермоген. Вместе они прежде всего начали у себя в комнате совместное служение. Был сделан новый стол, который служил престолом; друзья привезли антиминс, небольшие чаши, и опять почти каждый день стали возноситься молитвы о всем мире. Сначала это делалось втайне, народ был: келейник, о. Ермоген и жена о. Анатолия, затем стали приходить местные монашенки, по трое–четверо, не больше, чтобы не Привлекать внимания. В церковь не ходили, т. к. церкви были обновленческие. Но проходит несколько месяцев, и местное духовенство под влиянием разъясняющих бесед с ними о. Ермогена и о. Анатолия приносит покаяние и получает разрешение на служение от Казанского Православного епископа. В первый торжественный день их возврата в лоно Церкви о. Ермоген и о. Анатолий демонстративно шествуют в храм и принимают участие в богослужении. Через два дня они были вновь арестованы уже местными властями. Опять тюрьма, допросы. Но, видимо, не получив санкции своих высших органов, месяца через три власти их отпускают. В ссылке они пробыли до конца ноября 1924 г. Возвращались глубокой зимой. Когда подъезжали к Казани, слышали звон колоколов — было Введение Божией Матери во храм.

1 октября 1930 г. о. Анатолий был арестован, как и многие «иосифляне»; их долго держали во внутренней тюрьме на Лубянке, потом в Бутырской тюрьме, и после годового следствия вынесли приговор. Отец Анатолий был приговорен к высшей мере наказания — к расстрелу, с заменой 10 годами концлагерей.

Начались лагерные мытарства — Свирские лагеря, Соловки, Беломорский канал. В лагере его жизнь бывала порою невыносима, духовенство использовали тогда на самых трудных и черных работах, что с его слабым здоровьем и неприспособленностью к жизни создавало дополнительные трудности. Много раз он был на волосок от смерти, но Господь хранил его.

Так прошло семь долгих лет, и, казалось, уже начали брезжить первые огоньки грядущей свободы. Но вот 1937 год.

14 октября 1937 года был арестован в лагере по обвинению в антисоветской агитации. 20 ноября Особой тройкой УНКВД Карельской АССР приговорен к расстрелу.

Расстрелян 3 декабря 1937 года в урочище Сандармох близ посёлка Медвежья Гора (ныне город Медвежьегорск), Карелия, вместе с большой группой заключенных (1-й Соловецкий этап). Похоронен в общей безвестной могиле.

Воспоминания Нины Сергеевны Жураковской

Нина Сергеевна Жураковская арестована в феврале 1931 г. Она вместе с духовной сестрой В. приехала в Москву, чтоб быть вблизи мужа. Община снабдила их деньгами. Сняв комнату, они через день ходили к Бутырской тюрьме смотреть списки выбывших, то есть тех, которых после приговора отправили в лагерь. Кроме того, выстаивали здесь огромные очереди, чтобы передать о. Анатолию продукты. Передачу принимали раз в неделю, в алфавитном порядке, и очередность можно было высчитать по букве алфавита, с которой начиналась фамилия родственника–узника.

Как-то Нина Сергеевна пожаловалась В., что ей нечего читать. В. на следующий день пошла к подруге на именины, вернулась поздно, неся с собой стопку книг, но Нины Сергеевны уже не было, в комнате царил разгром.

После ареста, сидя в воронке, Н. С. грустно пошутила про себя: «В. возле меня сидела и не уберегла».

Во время следствия находилась в Бутырках. Отбывала срок в Мариинских лагерях (за Новосибирском); работала в пошивочных мастерских, потом медсестрой. В лагере ей помогал отец Серафим, который и в заключении выполнял свои священнические обязанности. В. посетила ее в заключении.

После освобождения в 1933 г. Нина Сергеевна переехала из Киева в Рыбинск, потом в Москву. Работала учительницей. Во время войны удочерила сироту, которую воспитала, дала образование, однако судьба приемной дочери сложилась неудачно.

Приводим текст воспоминаний Нины Сергеевны Жураковской.

Наш батюшка стал иереем очень рано — 23–х лет. В маленькой глухой деревушке вблизи Киева проходили первые месяцы его служения. Его любили, своего священника, и он любил своих не мудрящих лукаво детей. Но батюшка родился среди интеллигенции и с детских лет видел и слышал все ее сомнения, все муки в темной пропасти безверия, все судорожные попытки в себе самом найти корень бытия. Эти души, потерявшие своего Бога, падающие под бременем своего отчаяния, беззвучно, с пустыми глазами идущие навстречу своей гибели, были его отцы и братья. Без брезгливости и отвращения, как врач, вкладывал он пальцы в страшные язвы современности, и, будучи сам белым и чистым, как благоуханный левкой, он погружался в них, болея и страдая. И рвалась душа батюшки к этим страдающим в своем затхлом подземелье братьям. Помочь им, открыть окно в Вечность, победить страх перед ненавистной разделенностью мира. И задумал батюшка сделать попытку «по–новому, по–небывалому устроить не какой-то уголок в жизни, не какое-то дело, но устроить саму жизнь во всем многообразии ее проявлений». И возникла в нем идея общины.

Батюшка из деревни стал ездить в город, служил там, проповедовал в разных церквах. Из города к нему в деревню потянулись цепочки людей, но с каждой поездкой в город, с каждым новым служением становилось ему все яснее, что его место там, в городе, что только там может найти свое воплощение его мечта. И в ответ батюшкиным думам все настойчивее и требовательнее становился зов тех, перед кем, наконец, забрезжил свет Восходящего Солнца.

И батюшка решился переехать в город. Но темные силы зла стали на его пути. Переход его в город сопровождался всевозможными препятствиями со стороны его будущих сослуживцев, всевозможными угрозами, вплоть до предложения «за ненадобностью» закрыть ту небольшую церквушку, которая намечалась для его перехода. Срочно была создана делегация, в основном из профессуры, которая направилась к митрополиту Михаилу, живому, умному пастырю, и тот, разобравшись в ситуации, дал свое согласие на предоставление батюшке церкви. Хотя «сердобольные» пастыри и уверяли его, что он там «умрет с голоду», батюшка, наконец, получил желанный храм. Это была маленькая, деревянная, барачного типа церковка, бывшая домовая церковь при приюте. Небесной покровительницей была святая равноапостольная Мария Магдалина. Несколько стариков в правлении, несколько девочек из соседних дворов в хоре, кучка прихожан. Так началась наша община. Батюшка стал служить...

Литургия — общее дело; все остальное богослужение, все молитвы — это только этапы пути к Литургии. Бескровная жертва — это центр мировой жизни, это альфа и омега нашего существования. Вне ее нет полноты жизни, нет полного общения с Христом и в Нем друг с другом. Литургия — это то время, когда вокруг престола собираются вкупе и Небесная Церковь, и земная, когда ангельские чины в трепете раскрывают свои лики, когда земные силы преисподней в мрачной своей злобе трусливо отступают перед знамением Распятого за нас и Воскресшего Бога.

Поздним вечером, закрывшись в своей келейке, становится на молитву батюшка. Много скорби услышал он от покрытых его епитрахилью, много и светлой радости от найденной овцы своего стада. И все, что легло на его душу, все тайное и огненно–прекрасное, и земное, что переложил он на свои плечи — все несет он теперь Тому, Кто наша Жизнь и Упование и Надежда. Молится батюшка до поздней Ночи, а утром, лишь забрезжит восход — он опять на молитве. Трудна молитва пастыря перед служением Литургии, как труден его жизненный путь...

Литургия окончена. Батюшка разоблачается, выходит из алтаря на солею. Он устал, но каждому — ласковое слово, у каждого заметит что-то свое, кого-то о чем-то «просит, кому даст совет, кому передаст записочку. Особенно болит его сердце за молодежь. Знает он, сколько соблазнов ждет ее на стогнах города, и зорко следит он за каждой тучкой, набежавшей на Лицо своего единственного, своего любимого дитяти. Каждый — единственный, каждый — любимый. Но не в каждом одинаково уверен батюшка. И особенно, неповторимо нежен он к тем, чье сердце еще не успокоилось, кто еще мечется, и, как знать, может быть, один шаг, и сорвется он и окажется в пыли и прахе шумящего вокруг города. Только бы не ушел, только бы не оторвался от Сладчайшего Иисуса. И потому так любил батюшка, чтобы молодежь была здесь, около храма, со всем своим и затаенным, и веселым, и любовным, чтобы здесь, среди своих же, завязывались узы на всю жизнь, здесь же зарождались новые души, все бы цвело, толпилось и пело, и любилось у подножия храма. И мучительно переживал батюшка каждый союз с тем, кто за оградой верных, кто уводил от храма вверившееся ему сердце...

И община росла и сближалась друг с другом. Стихийно создавались кружки, группы, объединенные заботой о больных, о бедных, о могилах усопших, о тех, кто еще не с нами, но тоскует и томится в своей тьме. А забота о благолепии храма? Сами собою выделились братья и сестры. Пламенные юноши прислуживали в алтаре, сплотилось сестричество в заботе о благолепии храма. И все это росло, углублялось вокруг батюшки. Не успели оглянуться, как возникла стройная организованная община с небесной покровительницей св. Марией Магдалиной, память которой праздновалась особенно радостно и торжественно.

Жила наша община радостно, а над ней уже сгущались тучи. И настал день, когда закрыли наш первый приют, нашу дорогую церковь, где столько было пережито, столько людей перешло из ночи в День. Она просуществовала меньше двух лет. Затихшие, со слезами на глазах покидали мы эти стены; сияли иконы, торжественно пронесли по городу все святыни церкви в новый храм. Батюшка нес самое святое — антиминс, чаши... Новый храм был тоже типа домовой постройки, но обширнее прежнего; это был храм, некогда принадлежавший Религиозно–просветительному обществу, храм во имя Иоанна Златоуста. До нас здесь служила небольшая группа монахов. Наша община скоро сдружилась с ними, особенно с одним иеромонахом, смиренным о. Анатолием. В отличие от нашего батюшки он стал называться «о. Анатолий другий».

Между тем для Церкви наступали тяжелые времена. Надвинулся соблазн «церковного обновления», этой «отвратительной гримасы» творческого сдвига Церкви. Живое трепетное Тело Церкви пытались разорвать всякие «спасители» и проходимцы. И батюшка стал разъяснять с амвона всю ложь, которой пытались запятнать непорочную Невесту Христа.

И вот в Страстную Среду, батюшка, после службы и исповеди, глубокой ночью возвращался домой. За ним неотступно следовала какая-то тень. Не успел он раздеться, как послышались тяжелые шаги, и увели нашего батюшку. Община осиротела. Потянулись тяжелые дни. Изредка доходили весточки. Батюшку перевезли в Москву.

В московской тюрьме батюшка встретился с Киевским митрополитом Михаилом. Митр. Батюшка рассказывал митр. Михаилу о том, как наступит светлый день, исчезнут грозовые тучи, нависшие над Церковью, настанет вожделенный день возвращения на Родину, к родным святыням. Радостно и торжественно выйдет крестный ход навстречу своему владыке, и мы все (ведь меня, наверно, отпустят немного раньше Вас, как рядового священника), ликуя, преклоним перед Вами свои головы и поцелуем Вашу десницу. И слушал митрополит со слезами в глазах и молились они оба, чтобы скорее наступил обетованный день. «Радость-то какая будет, и как я буду с тобой, родимый, у престола», — умиленно шептал владыка... А потом их развели, и каждый уехал в назначенное ему место (батюшку сослали в Краснококшайск).

А община жила. Уменьшившись в числе, стала как будто еще сплоченнее, еще больше сблизились между собой ее члены. И батюшка в глуши марийских лесов был спокоен. Его дети, о которых он непрестанно молился, не вышли из-под священного покрова. К батюшке стали ездить, он передавал свои письма–послания общине. Время шло. А между тем закрыли и храм св. Иоанна Златоуста, и вновь община осталась без пастыря и храма. Но живая, кровная связь между собою и с батюшкой не рвалась. Новый храм вновь собрал всех воедино. Старый, уважаемый всеми пастырь приютил их под сенью храма Николы Доброго. Община стала жить своей, хотя и ущербленной жизнью. А в самом конце ноября, после Введения во Храм Пресвятой Богородицы, в 1924 г., вернулся из изгнания и наш батюшка. Он пришел к своей общине и стал служить в этом же храме, то в большой церкви св. Николая, то в небольшой зимней церкви св. великомученицы Варвары. И опять ярко загорелся огонь общинной жизни. Но недолго пришлось батюшке служить спокойно. Новые, еще более страшные беды, надвинулись на Христову Церковь...

Прошло 37 лет с тех пор. Многие ушли навеки, все реже и реже становятся ряды общины, трагедия мировой войны пронеслась и над нашим городом. Остались единицы. Но все они, находящиеся здесь или на стороне далече, знают друг о друге, встречаются, и нет для них ближе людей на земле, и нет у них воспоминаний дороже.

Краснококшайск. 1922–1924 гг.

 
Автор: П. Г. Проценко
Из книги: «Священник Анатолий Жураковский. Материалы к житию»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст