Литературная страничка

И враг трепещет


Икона Александр Невский
Князь Александр Невский

Она неслась сквозь кусты орешника. Ветки остервенело царапали её нежное лицо, пепельно-русые волосы разметались по хрупким плечам. Под ногами в черных солдатских сапогах шуршали листья. Камуфляжный костюм прилипал к телу. Шел дождь. Она бежала прочь от автоматных очередей и захлебывающегося лая овчарок. Немцы прочесывали лес неровными цепями – искали диверсионную группу. Женщина остановилась, чтобы отдышаться. Тишина – неужели оторвалась? Беглянка уселась на влажный ствол поваленной березы. Где-то совсем рядом чавкало смрадное болото. Сюда они вряд ли сунутся. Только подумать, еще несколько дней назад глубокой ночью, она – переводчица, сержант Красной армии Анна Зорина вместе с разведгруппой из четырех человек была сброшена с борта самолета в оккупированный Лужский район для налаживания связи с партизанским отрядом. События проносились перед ее глазами каскадом картинок: закопали парашюты, перешли через реку, и вдруг – стрельба! В темноте выросли фигуры автоматчиков. Пули наповал убили радиста и политрука, ранили командира группы Смирнова. Тела погибших товарищей Анна оттащила в лес. Хмурое утро и резкий запах хвои, и еще этот нескончаемый дождь. Анна, вытирая слезы, усадила обессилившего Смирнова под раскидистой елью на зеленом мху.

- Иди, Анюта! Иди! Провалить задание мы не имеем права! Ничего... ты сильная... справишься! За меня не думай, иди!

- Нет, вставайте, товарищ капитан, я помогу, - тянула командира Анна.

- Беги, Анюта, - отвернулся Смирнов, - найди отряд Важнова. Назад за аппаратурой в лес не возвращайся. Карты и полевую сумку спрячь.

Анна медлила. Лицо Смирнова стало бледным, как полотно. Все ближе раздавался лай собак, слышались выкрики на немецком:

- Sie sind irgendwo in der Nähe bewegen!

- Что там? - прошептал Смирнов.

- Они думают, мы где-то рядом, - перевела Анна.

- Сержант Зорина! - попытался привстать командир. - Уходи! Пока не поздно! Это приказ! Главное - найти Важнова.

Анна кивнула и бросилась бежать. Через минуту прозвучал одиночный выстрел. Анна вздрогнула, она всё поняла – товарищ капитан сам... лучше так, чем попасть к немцам. Погибнуть – значит провалить задание! Нет, Анна должна выжить. Рацию пришлось бросить в лесу, тяжелый вещмешок тоже. От голода кружилась голова. Женщина осмотрелась: у болота росли кусты, усеянные голубикой. Она жадно припала к терпким водянистым ягодам. А теперь вперед, пока не стемнело. К вечеру лес стал редеть. Анна вышла на опушку: чистое небо над головой окрасил багряный закат, колосилась пшеница, волнами ходила, будто и нет никакой войны. Анна сняла сапоги и пошла, осторожно отодвигая налившиеся колосья, по душистому полю. Вдали виднелись деревья, узкая дорога уводила на невысокий пригорок. Анна уснула, свернувшись калачиком. Над ней растянулось звездное августовское небо...

- Эй, дочка, просыпайся! - кто-то тряс ее за плечо.

Анна нехотя открыла слипавшиеся глаза и дернулась в сторону – мужской силуэт в черном. Священник в свободной рясе с темной аккуратной бородой склонился над ней.

- Откуда ты, дочка? - спросил батюшка, и, не дожидаясь ответа, добавил. - Нужно переодеться. В этом тебе в деревне нельзя появляться. Немцы!

- В какой деревне? - приходя в себя, спросила Анна.

- Покровка здесь недалече, - кивнул священник, - из лесу шла? Небось, голодная?

Его лицо с лучистыми добрыми глазами почему-то вызывало доверие.

- Голодная... и переодеться не во что. А далеко до деревни?

- Верста будет, - сказал батюшка, - как зовут-то тебя?

- Анной.

- Анюта, значит. А я отец Василий, - улыбнулся священник, - обожди здесь. Принесу что-нибудь... схоронись пока.

Он мелькнул на дороге и скрылся за пригорком. Анна осталась ждать. Солнце уже припекало. Внезапно ей пришло в голову, что же делал батюшка посреди поля, куда шел спозаранку, случайно наткнувшись на нее? Но помощи ждать неоткуда. И хоть Анна была комсомолкой и в Бога, конечно, не верила, но отец Василий вызывал у нее чувства уважения. Она сама не знала почему. Вдруг послышались голоса. Анна напряглась. Голоса приближались – женский и знакомый мужской. На протоптанной дороге появилось два силуэта – отца Василия и крепкой полноватой женщины лет сорока.

- День добрый, - прозвучал певучий женский голос.

Спутница священника - веснушчатая, рыжеволосая в сером длинном платье, приблизилась к Анне. Её белесые ресницы обрамляли прозрачные синевой глаза. Отец Василий остановился, протягивая беглянке узелок:

- Поешь, что Бог послал - лепешка да печеный картофель. Матушка Прасковья, жена моя, тебе собрала.

Анна послушно уселась прямо на траве. Аппетитно пах картофель, мягкая лепешка таяла во рту. Она ела быстро, всухомятку, как затравленный зверек, озираясь по сторонам.

- Ты ешь, ешь, не стесняйся, - переглянулась с батюшкой Прасковья. - Ох, горемычная! Совсем, как наша Аська! Может и ее бедняжку кто-то пригреет и подаст кусок хлеба! Что скажешь, батюшка?

- На все воля Божья, - со вздохом перекрестился отец Василий.

- Это я о дочке вспомнила, - обратилась к Анне матушка, - пропала она в сорок первом... Наша Ася...

- Ох, мне ж на пасеку пора, - опомнился священник, - погляди, Анюта, подойдет, что из одежды?

Матушка кивнула, улыбнулась как-то совсем просто, по-доброму, и на душе у Анны отлегло. Никто ее сдавать фашистам не собирался. Анна заметила, как темный силуэт батюшки оказался на опушке и свернул в лес. Прасковья достала из котомки, висевшей на плече, цветастое крепдешиновое платье, синий вязаный берет и обувку – добротные туфли на крепком каблуке.

- Вот, примерь, дочка, - с жалостью посмотрела матушка и отвела взгляд. - Дочкино. Берегли. Вот, держи.

- Спасибо, - сказала Вера, стягивая камуфляж.

Платье ей пришлось впору, да и туфли в самый раз. Только на танцах щеголять в таком наряде. Даже как-то не по себе стало.

- Смотрю на тебя и Асю вспоминаю. Как она там? Молимся за нее нощно и денно. Прости Господи!

Анна закопала свою форму в земле, и они вместе с Прасковьей вышли на дорогу к деревне.

- Вы в Покровке давно живете? - спросила Анна.

- Два года уж, как старую церквушку власти открыли. Батюшка Василий все службы ведет. А сами мы со Стрельны.

- Как же я появлюсь в деревне? - поинтересовалась Анна. - Будет много вопросов. Немцы начнут выяснять, еще и вам достанется из-за меня!

- А ты не думай, девочка, - ласково посмотрела на нее Прасковья, - все мы под Богом ходим. Человеку в помощи отказывать грех! За дочку нашу будешь, Асю! Никто ее в Покровке не видел, правда она чуть помладше тебя, ну да кто узнает! Вернулась к нам, разыскала! Прости Господи, за ложь во спасение!

- Простит?

- Господь милостив. А ты крещеная?

- Нет, отец – партийный работник, ярый атеист, мать – учитель. Советские люди не должны быть подвержены религиозному дурману.

- Ладно, ладно, - вздохнула Прасковья, - ничего, девочка. Господь добрый пастырь – всех заблудших овечек соберет!

- Вы о чем это? - удивилась Анна.

- Да так, - отмахнулась Прасковья, - вот и Покровка. Почти пришли.

Анна огляделась и вправду: за холмом, поросшим высокой сочной травой, в низине расположилась деревня. По сторонам от дороги косились старые избы, чернели пепелища от сожженных домов коммунистов. Ближе к маленькой площади в центре села, откуда виднелась маковка деревянной церкви, стояли домишки добротнее и крепче. На здании сельсовета с белыми колоннами, растянулась вывеска: «Комендатура». Важно прохаживались полицаи с повязками на темных пиджаках. Деревня казалась пустой. Редкие жители спешили по домам. Мальчишки гоняли длинношеих гусей, старушки на завалинках тихонько перешептывались, глядя на Анну. Заметив новенькую, один из полицаев помоложе отделился от товарищей, и, поправляя ружье на плече, загородил дорогу.

- Побачив, шо гарне дивчину привела матинка, - заметил полицай, - дивись, як така дивчина тут зъявилася. Повинен проверить особу. Хто така? Откудова?

Его наглое грубоватое лицо с водянистыми на выкате рыбьими глазами повернулось к Анне, бесцеремонно рассматривая женщину. Он надвинул кепку на вихрастый светлый чуб и в ожидании ответа полез в карман за махоркой.

- Петро, тут такое дело, - замялась Прасковья, - дочка наша нашлась, Ася. Ты же знаешь, ждали мы ее, надеялись. Разыскала и вот, до деревни добралась.

Полицай не торопясь скрутил папироску, сплюнул и смачно задымил.

- Всё одно - отметиться треба. Ти же знати правила. Документы исть?

- Какие документы, Петро?!- покачала головой матушка. - Потеряла давно. Дочка это наша.

- Ето я не ведаю. В комендатуре нови выпишуть. Так надлежить.

Полицай нехотя пропустил женщин. Вздымая клубы пыли, на площадь выехал грузовик с солдатами в касках. Петро бросил недокуренную папироску и поспешил к зданию управления. Сразу стало шумно. Солдаты по выпрыгивали из грузовика, наигрывая что-то на губных гармошках. Горланя свои песни, немцы рассыпались по всей Покровке, рыская по дворам в поисках, чем поживиться. Заглядывали в сараи, гонялись за верещавшими свиньями. Прасковья прошла немного вперед и остановилась возле бревенчатой избы недалеко от храма. Почти напротив зловеще серело здание комендатуры. За невысоким забором домашнее хозяйство – несколько тощих куриц, голенастый петух и привязанная к столбу коза. По дороге пронеслась легковушка – новенький шоколадный «Опель» и притормозила у комендатуры. Из машины выскочил шофер и открыл пассажиру дверь. Пригнувшись, из «Опеля» вылез длинноногий немецкий офицер в начищенных до блеска сапогах. Мышистая форма идеально сидела на его стройной фигуре. Полицаи выстроились по струнке. Тут же вернулись разбредшиеся солдаты.

- Новый военный комендант района, видать, - заметила матушка Прасковья. - Запретил мародерством заниматься.

- А что с прежним?

- В лесу сгинул на болоте, окаянный! Уж больно охоту любил, она его и сгубила.

- А может партизаны руку приложили?

- Кто ж его знает, дочка, - опустила глаза матушка, - кто ж его знает.

- Вот, он — главный, - прошептала Анна, разглядывая офицера. - Старший лейтенант.

- Тише, тише, дочка! Батюшки, и кого ж это к нам принесло? Что за птица такая?

Анна юркнула в сени вслед за матушкой и приникла к окну. К офицеру подбежал фельдфебель. Затем из здания управления выскочил староста – усатый низенький мужичок в шляпе. Комендант, склонившись, что-то спросил у него. Староста указал на дом священника и махнул рукой. Анна не могла разобрать, о чем они говорили, но офицер явно заинтересовался.

- Прасковья, кажется, к нам гости, - отошла от окна Анна.

Матушка, хлопотавшая у печки, резко повернулась и охнула. На пороге уже стоял староста, позади него настороженно смотрели на хозяйку немцы. В сенях топтался грязными сапогами Петро.

- Повезло тебе, матушка, - прошел без приглашения усатый. - У вас с отцом Василием сам военный комендант – оберштурмфюрер СС Эрих фон Майер желает квартировать.

- Захар Иванович, отчего же у нас-то? - недоумевала матушка.

- Радовались бы! - прикрикнул староста. - У вас три комнаты, а у других одна! А это кто у вас? Что за девушка?

- Да вот, Захар Иванович, дочка наша вернулась.

- Пусть завтра зайдет ко мне, - буркнул староста, - уж ладно, выправлю ей документ... по новому положению.

Он снял шляпу, промокнул пот со лба и осмотрел избу. В углу красовался богатый иконостас, горел огонь в лампадке. Особенно бросалась в глаза старинная икона в серебряной почерневшей раме с ликом святого в кольчуге и латах, со знаменем в руке. Анна долго не могла оторвать взгляд от причудливой росписи. Петро подошел ближе, рассматривая черненую рамку:

- Як блищит! Серебро? Стоить богато?

- Не твоя забота, Петро, - загородила икону матушка.

Солдаты прошлись по комнатам, бесцеремонно заглядывая по всем закуткам. Петро следовал за ними, больше из любопытства, чем по надобности.

- Аlles sauber, - сказал один из солдат. - Всё чисто!

- Кстати, а батюшка Василий где? - поинтересовался староста.

- Так на пасеку в лес пошел, - спокойно ответила Прасковья, - Захар Иванович, вам принести меду на пробу?

- Маленько можно, - провел рукой по пышным усам староста, - не откажусь.

Анна облегченно вздохнула, когда незваные гости ушли. В избе запахло хлебом и сушеными ягодами. У белой теплой печки сидела, свернув хвост колечком, полосатая кошка.

- А кто это на иконе, матушка Прасковья? - не удержалась Анна.

- А это, дочка, святой, князь благоверный и защитник земли русской – Александр Невский!

- Семьсот лет назад победил тевтонских рыцарей на Чудском озере.

- Храм-то у нас Александро-Невский. Батюшка уж как молится защитнику нашему за спасение от врага. Завтра с утра в церковь пойдем. Служба будет.

- Я не пойду, - возмутилась Анна, - я же комсомолка!

- Пойдешь, милая, - кивнула матушка, - я тебе косынку на голову дам. Ася всегда ходила.

Скрипнула дверь, и на пороге появился батюшка Василий. На стол он поставил туеса с медом, перекрестился на божницу и устало уселся на деревянную лавку.

- У нас скоро постояльца поселят, - сказала матушка, накрывая нехитрый ужин.

Отец Василий промолчал. Прасковья поставила перед мужем и Анной по кружке козьего молока, достала круглый темный хлеб и разломила его на три части. Батюшка помолился и принялся за трапезу.

- Кто же к нам на постой? Староста назначил? - спросил он после ужина.

- Начальник комендатуры, оберштурмфюрер фон Майер, - ответила за матушку Анна.

- Дай Бог нам сил! - сокрушался отец Василий. - На Господа уповаем! Отведи врагов видимых и невидимых.

Анне было интересно наблюдать за батюшкой, вести с ним беседу. Она задумалась: теперь и у нее есть своя легенда, отныне она поповская дочь – Ася. Отец Василий, конечно, догадался, что появление Анны неспроста. Она обязательно спросит у своего спасителя про партизан и Важнова, а может даже удастся связаться с ним и тогда... Настойчиво затарабанили в дверь. В избу ввалились немцы. Худой денщик в круглых очках, солдаты с чемоданами, а вслед за ними - сам Эрих фон Майер. Он удостоил хозяев снисходительным взглядом, который ненароком задержался на Анне. Взгляд, от которого веяло холодом и безнадежностью.

- Зер гуд, зер гуд. Очень хорошо. Мне подходить, - заметил он на неплохом русском.

Постоялец снял мундир, кожаные перчатки, и бросил, не глядя, своему худосочному денщику. Матушка провела его в просторную чистую комнату. Железная кровать с высокими перинами была накрыта белым кружевным покрывалом, у изголовья стояла тумбочка, куда жилец тут же положил свои дорогие швейцарские часы. Фон Майер не повышал голоса, с хозяевами общался вежливо, а Анну называл по-немецки нежно - «фройлен».

- У тебя много икон, отец Василий, - заметил фон Майер, прохаживаясь по комнатам.

- Так ведь дом для меня, что храм.

- В наша кирха звучать орган, статуя Иисус и Дева Мария, - заметил фон Майер, - в окнах витражи, а ступень из мрамора.

- Мы верим в единого Бога, христианского, - осмелился сказать батюшка, - только чтим его по-разному.

- Потому доблестное германское командование разрешить открывать церкви, чтобы вырвать народ из невежества, который дал власть красных!

- В Покровке исправно идут службы, - тихо буркнул священник.

- У вас же... как это... безбожная пятилетка! - с усмешкой воскликнул фон Майер. - Как же так?

- Бог миловал, господин офицер.

Ночью Анне не спалось. Она крутилась на полатях. Все казалось, что кто-то бродит по комнате – трещали половицы, скрипела дверь. На печке ворочалась матушка Прасковья. Ни свет, ни заря она уже была на ногах – поспеть с завтраком новому постояльцу. Уснувшую под утро Анну, разбудил колокольный звон. Батюшка Василий в одиночку вел литургию. Народу набилось много, яблоку негде упасть. Ярко горели свечи. В стороне на клиросе отцу Василию тоненько подпевал хор из детей и старушек. Анна зашла в притвор, поправляя падающую на плечи косынку. Хорошо, что матушка научила ее правильно креститься. Прежде далекая от православных обрядов и традиций, Анна всего несколько раз была в Исаакиевском соборе в родном Ленинграде, да и то на экскурсии. В деревенской церквушке простенько обставленной со скромным убранством ее почему-то пронимал трепет. С деревянных иконостасов с мольбой и грустью в глазах взирали лики святых. Анна протиснулась и поставила свечу Богородице с младенцем на руках. Перекрестилась, как положено, но на нее уже косились люди, шептались за спиной – «поповская дочка». Среди прихожан Анна заметила знакомый светлый чуб и наглую ухмылку – Петро стоял в храме. Неужели верующий? Предатель родины - равносилен Иуде. Для Анны другого сравнения не могло быть. А вот и староста, Захар Иванович умильно глядел на образа. После причастия к концу литургии – народ выстроился приложиться к кресту и большой иконе благоверного князя Александра Невского. Неожиданно, скрипя хромовыми сапогами, в храме появился пахнущий дорогим одеколоном Эрих фон Майер. Люди встрепенулись, пряча лица, ниже клоня головы. Оберштурмфюрер уверенным шагом прошелся к амвону, где на возвышении стоял батюшка Василий. Его выхоленное горбоносое лицо выражало нетерпение. Храм быстро опустел, лишь матушка Прасковья собирала потухшие свечи на заплывших от воска кандилах. Анна помогала матушке.

- Что, отец Василий, - начал фон Майер, - настать время послужить великой Германия! Ты должен прославлять в своих песнопениях новый власть! А еще предоставлять мне список неблагонадежных граждан. Ты лучше знать, на исповеди тайное... как у вас говорить... становиться явным.

- Тайну исповеди раскрывать я не имею права. Простые люди, господин офицер, чем они опасны вашим бравым солдатам?

- Но-но, я тебя понимать, - шутливо погрозил тонким пальцем фон Майер, - жалость не есть хорошо, правда говорить труднее, чем ложь. Завтра ждать тебя в управе со списком! - добавил оберштурмфюрер. - Иначе придется немного казнить и вешать.

Батюшка Василий промолчал. Прасковья судорожно вздохнула. Эрих Фон Майер не торопясь обошел церковь – эти русские, даже скамеек не поставят, дикари! Вот, женщины у них красивы, это не отнять. Дочь священника, чем не дива – светловолосая красавица! С ней не стыдно пройтись по берлинским улицам, провести время где-нибудь в заснеженном отеле далеких Альп. Анна чувствовала спиной этот цепкий взгляд. Отец Василий перекрестился, открыл Евангелие и стал монотонно читать. Фон Майер остановился возле Анны. Она метнулась мимо него к выходу. Офицер поначалу хотел ее окликнуть, но вдруг резко обернулся: на удивление церковь была пуста – ни Прасковьи, ни отца Василия. Из окон на середину храма причудливо ложились солнечные лучи, скрещиваясь между собой в высокий столп яркого света. За ним виднелась чья-то тень.

- Wer hier? Кто здесь? - спросил немец.

Рука в черной перчатке потянулась к кобуре. Фон Майер редко нервничал, но бывали моменты, когда он терял самообладание. Оберштурмфюрер почувствовал, как ноги поднимаются от пола, его закружила неведомая сила, пока не бросила наземь.

- Русь жива! Да не преклонит колено! - эхом прозвучал глас. - И трепещет враг пред силой духа!

Нет, это не был голос священника, казалось, сама тень говорила с фон Майером. Он вскочил на ноги и закрыл лицо руками...

- Господин офицер, вам нехорошо? - вдруг участливо спросила его Прасковья.

Фон Майер открыл глаза: отец Василий читал Евангелие, матушка с испуганным лицом протягивала постояльцу его упавшую фуражку. Он оттолкнул женщину и бросился прочь из храма.

- Еs ist ein Zauber! Donnerwetter! - бормотал фон Майер. - Колдовство! Наваждение!

После службы Анна зашла в комендатуру. Лишь к вечеру Анна попала к старосте. Захар Иванович сидел за большим столом, покрытым зеленым сукном. Керосиновая лампа освещала набросанные папки и бланки с немецкими печатями. Электричество в последнее время поступало с перебоями.

- Черт возьми! - ругался Захар Иванович. - Что тут разглядишь? Снова партизаны! Обрывают нам линии электропередач. Телефонной связи нет!

«Значит, действует партизанский отряд, - пронеслась радостная весть в голове Анны, - осталось найти Важнова. Выйти на него любым способом! Наладить связь с центром. Сумеет ли она? Конечно, сумеет!»

- Так-так... фамилия, имя, отчество? - староста зарылся носом в документы. - Вы к нам откуда?

- Арсения Васильевна Вага, жила до войны в Стрельне, а осенью сорок первого я ушла... полюбила человека... сбежала с ним в Тосно... отец ничего не знал... стыдно сказать было, - выдала легенду Анна.

- А теперь, что не стыдно? - хитро усмехнулся староста.

- Дело прошлое, - пожала плечами женщина, отводя взгляд, - бросил меня мой кавалер... вы не подумайте, я не гулящая! Матушке и отцу совестно признаться.

- Знаем мы таких, - пристально посмотрел на нее староста, - в тихом омуте – черти водятся. Ну, да ладно!

Захар Иванович взял желтый шелестящий бланк, макнул перо в чернила и черкнул несколько размашистых строк.

- Вот, держи свой аусвайс – Вага Арсения, - протянул он ей документ, - да, и будь повежливее с постояльцем! Тебе же лучше будет, дурёха.

Когда Анна вернулась домой – уже почти стемнело. У калитки стояла машина господина офицера. Шофер возился в свете фар, натирая бампер до блеска. В саду между яблонь расхаживал Эрих фон Майер. Анна хотела проскользнуть незамеченной.

- Добрый вечер, юнгфройлен! Вы получать аусвайс? Всё в порядке? - он осторожно взял ее за руку.

- Да, господин офицер, теперь у меня есть паспорт. Благодарю, - женщина поднялась на крыльцо.

Фон Майер, шагнул за ней, но споткнулся в темноте о ступеньку и громко по-немецки выругался.

- Что-то не так, господин офицер? - спросила, сдерживая улыбку Анна.

- Чертовы партизаны! - не удержался немец. - Мои люди никак не наладить связь и элект... электричество!

- Надеюсь, вы не ушиблись.

- Нет, фройлен... Ася, - он подошел совсем близко, - как вы смотреть на то, чтобы поработать в комендатуре. Я хотеть видеть вас своим... э-э... sekretär.

- Секретарем?- оживилась Анна.

- О, да, да, - закивал фон Майер.

«Ведь это шанс узнать больше информации и передать сведения в штаб», - подумала Анна.

Фон Майер положил ей руку на плечо, в темноте блеснули его глаза. Вдруг дверь открылась: на пороге стояла матушка Прасковья. Она вытерла руки о засаленный фартук и позвала ужинать. Денщик в круглых очках прислуживал своему господину расторопней любого официанта – подавал приборы, держал полотенце, сливал на руки из кувшина.

Утром Анна устраивалась на новую работу. Отец Василий принес листок бумаги и положил его на стол старосте.

- Вот, молодец, батюшка! Ай, да молодец! - похвалил его Захар Иванович.

Но пробежав глазами несколько строк, лицо старосты побагровело. Он встал из-за стола и, грозя кулаком, закричал:

- Как это понимать? Ты что написал?

- Как что? - переспросил батюшка. - Список надежных и ответственных жителей деревни. Трудовиков производства, многодетных матерей, стариков в почетном возрасте, не запятнавших свою честь.

- Почти все село.

- Отчего же, полицаев и старосты нет в списке.

- Мы что же, по-твоему, неблагонадежные?

- Так про вас и так все понятно, слуги новой власти.

- Ух, поговори мне, - стукнул кулаком по столу Захар Иванович, - уйди от греха подальше, батюшка, иначе я за себя не отвечаю!

Отец Василий вышел от старосты. В коридоре стояли часовые, ходили туда-сюда полицаи. В приемной Анна заполняла анкету под пристальным взглядом господина офицера.

- Что происходить, фройлен? - удивленно вскинул брови фон Майер. - Быстро узнать!

- Я сейчас, - кивнула Анна.

Она вернулась с улыбкой на губах. Фон Майер оживился, его лоснящееся аристократическое лицо казалось наигранно удивленным.

- Ничего особенного, герр оберштурмфюрер, - официально обратилась к нему Анна, - отец Василий повздорил с Захаром Ивановичем.

- Чепуха! - махнул рукой фон Майер. - Пусть разбираться сами. У нас много дел, фройлен. Как говорится... Arbeit bringt Segen... Работа приносить благодать... Связать меня с эмиссаром зондерштаба в Луга.

Пока за неплотно закрытой дверью Эрих фон Майер беседовал с особым штабом, она ловила каждое слово, собирая информацию по крупицам: завтра по Октябрьской железной дороге поедет особый состав – цистерны с горючим для дивизии люфтваффе, а по Киевской дороге - новая немецкая техника. Но как бы передать сведения партизанам? Анна, тихая и задумчивая, вернулась домой.

- Что грустная такая? - спросил батюшка. - Не пожалела, что согласилась работать на немцев? Сельчане будут судачить, думать дурное.

- Я ж не для себя стараюсь, - передернула плечами Анна, - у меня сведения пропадают.

- Глупости какие-нибудь? Ерунда, - усмехнулся по-доброму батюшка.

- А вот и нет, - перешла на шепот Анна, - в штаб бы передать... технику по Киевской отправят, цистерны с горючим... Эх, батюшка, да что вы в этом понимаете!

- Тс-с, - приложил палец к губам отец Василий, - кажется, постоялец наш вернулся. Иди, отдохни, дочка, не забивай голову!

На следующий день всю деревню согнали на площадь. На деревянный помост поднялся староста, полицаи и герр оберштурмфюрер. Позади них стояла Анна, а в стороне раскачивались новенькие виселицы. Народ сгрудился ближе друг к другу. Немецкие солдаты с автоматами наперевес обступили собравшихся со всех сторон. Первым выступил староста:

- Жители деревни Покровка! Настал ответственный момент помочь доблестной немецкой армии! Вы должны добровольно сдать в пункт приема сельской управы весь свой скот – коров, коз, лошадей, а также всякую птицу! Картофель по центнеру со двора, моркови – полста...

- Да, что уж сдавать, Захар Иванович! - перебила его бойкая женщина лет тридцати. - Корова одна осталась! Детей кормить нечем! А у меня их пятеро.

- Ты, Зинаида, еще больше нарожай! Чем раньше думала?! - не унимался староста.

Зинаида с укором посмотрела на Захара Ивановича, хотела еще что-то сказать, но передумала и бессильно опустила натруженные руки.

- Нету у нас ничего, ироды проклятые! - заголосила сгорбленная старуха – баба Маня. - Все обобрали, самим есть нечего!

Анна не видела среди деревенских отца Василия. Куда он делся? В церкви задержался? А может, к опушке пошел, на пасеки? Хотя нет, навряд ли - вечер, поздно. Фон Майер недовольно поморщился. Он что-то шепнул полицаям. Петро вышел вперед и, криво усмехаясь, предупредил:

- Ви що разумеете?! Для кого энти веревки висять? Завтра, штоб вышли вси на уборку полей! Давно пора! Приказ главного коменданта господина оберштурмфюрера! А хто буде таитися самолично приду, расстреляю.

- Ты, что Петро! - послышались крики из толпы. - У нас всех голодуха!

- Так ведь управа дала запрет урожай собирать?! - спросила Зинаида.

К ее юбке прижались дети год от года младше - в грязных одежонках с перепачканными личиками. Петро зло посмотрел на ребятишек.

- У-у, отпрыски коммуняки! Молчать у мене вже! - потряс он заряженной винтовкой. - Германии треба сытый солдат!

Разгоняя прикладами народ, к фон Майеру протиснулся немецкий патруль.

- Herr Offizier in Brand gesetzt Lebensmittellager, - запыхавшись, сообщил рослый солдат.

«Загорелся продовольственный склад», - разобрала его слова Анна.

Фон Майер поменялся в лице. Холодный взгляд его стальных глаз впился в каждого из жителей Покровки. Народ поутих. Запахло гарью. Черный дым показался за деревенскими избами.

- Нехай, склады горят! - ахнули люди.

- Кто это сделать? - сузив глаза, спросил фон Майер. - Признаваться! Быстро!

Бабы заголосили, детишки расплакались. Старики молча переглянулись.

- Итак, - прошелся по помосту фон Майер, - чьих рук это делать? Не хотеть говорить? Скрывать партизан!

Он, не торопясь, достал пистолет и навел его на женщин с детьми.

- Может она? А может он? Вам не жаль свой ребенок? - немец брал на мушку каждого, даже младенцев.

Вдруг среди толпы фон Майер заметил высокую мужскую фигуру в монашеском облачении и скуфье. Мужчина приближался. Странен показался фон Майеру его вид. Немец застыл на своем возвышении, пока схимник не поднял на него строгое лицо: волосы до плеч с проседью, борода клинышком, а взгляд - так до самой подноготной пронимает. Где-то он уже видел эти глаза.

- Не тот воин, кто с детьми воюет, а тот, кто равного по себе ищет, - тихо сказал монах. - Не мечом быть сильным, а духом. Доблесть воина превыше ненависти, коли честь имеешь – храни. Да будет тебе по делам твоим!

Фон Майер отпрянул назад, вгляделся в толпу – монаха и след простыл, будто и не было его вовсе. Оберштурмфюрер вытер вспотевший лоб, потоптался на месте и повернулся к Анне, не выглядел ли он глупо в ее глазах? В последнее время его часто одолевали странные то ли сны, то ли ведения. Анна улыбнулась, с трудом сдерживаясь, чтобы не всадить нож в его тонкую шею, полоснуть по горлу и все – нет красавчика Эриха! Но деревню каратели тогда точно уж подожгут вместе с жителями. Расправа будет жестокой. Тем временем, склад уже догорал, чудом огонь не перекинулся на жилища сельчан. Фон Майер почувствовал усталость, ему дико захотелось оказаться где-нибудь на берегу лазурного океана с бокалом сладкого коктейля. Он что-то тихо сказал старосте и тот, недовольно поджав губы, приказал всем расходиться.

В ближайшие дни фон Майеру было не до сгоревшего склада – партизаны исправно вели рельсовую войну: минировали железное полотно. Цистерны с горючим не дошли до места назначения, несколько платформ с пушками и автомашинами были уничтожены. На Киевской дороге случилась оказия – вооруженные бойцы невидимого фронта обстреляли колонну грузовиков с долгожданной техникой.

Анна ликовала в душе: как все удачно сложилось. Каким-то образом партизаны узнали о готовящихся событиях. Отец Василий прилежно крестился перед иконами и уходил частенько к лесу – расставленные силки проверять, может, какая зверушка и попадется. Иногда и вправду, приносил зайца или глухаря. И тогда матушка Прасковья устраивала настоящий пир.

***

В начале сентября поля с пшеницей были убраны, одиноко лежали брошенные скирды. Зерно немцы отвезли на мельницу, а муку хранили, как зеницу ока – не хватало продовольствия для Северной армии Вермахта. Жителей Покровки гоняли на лесоповал, целый день тяжелый труд – подростков, стариков и женщин.

В посеревшем осеннем небе птицы собирались в крикливые стаи, а ночью случались первые заморозки. На опустошенных картофельных грядках голодные крестьяне собирали сладкие подмороженные клубни, да подгнившую свеклу. Немецкие солдаты тайком от коменданта рыскали по дворам, забирали теплую одежду, вещи. Приближалась зима...

Еще одно хмурое мглистое утро. Первый снег срывался рваными хлопьями. Анна открыла глаза – часы на стене с кукушкой показывали семь утра. Но не от мерного тиканья ходиков пробудилась она – за окном стояли истошные крики. Прасковья выскочила во двор, за ней, накинув кофту на белую сорочку, выбежала Анна. На соседней улице, распахнув калитку, полицаи тащили корову. Зинаида стояла с широко расставив руки, не пуская со двора:

- Зорьку не отдам, нехристи!

- Без коровы как выжить! - всплеснула руками матушка Прасковья. - Господи, что ж такое творится!

На шум явились эсесовцы. Одна автоматная очередь и Зинаида, громко охнув, упала. Заплакала ребятня, бросились к матери. Полицаи, как ни в чем не бывало, повели Зорьку в коровник на окраине Покровки. Анна расплакалась. На крики прибежали бабы – запричитали, увели детишек. Анна ворвалась в кабинет оберштурмфюрера. Фон Майер удивленно приподнял бровь и встал из-за стола. Глаза Анны блестели, волосы разметались платиновыми локонами, лицо раскраснелось.

- Фройлен не учить хорошим манерам? - нахмурился он. - Работа - прежде всего. Опаздывать не есть хорошо! Надеюсь, вы не подводить меня. В Покровка едет Отто Вернер – гебитскомиссар. Мы должны хорошо его принять. Все готово?

- Да, оберштурмфюрер, готово еще вчера, - резко ответила Анна.

Она вспомнила, что всю неделю фон Майер твердил о важном визите. Анна еще жаловалась Прасковье, что, постоялец все уши прожужжал о какой-то важной шишке из городской управы. А накануне ночью кто-то тихонько царапался под окном, и батюшка выходил во двор. Вернулся тревожный, всю ночь не сомкнул глаз - молился у иконы Александра - заступника.

- За корову расстреляли Зину... пять детей сиротами остались. Вы полагаете это хорошая работа? Где же ваша гуманность? - не выдержала Анна.

- Это война, фройлен, - фон Майер заложил руки за спину. - Поверить, я не хлопать в ладоши! Я обещать вам, что эти kinder werden zur Erziehung in die Familie geschickt,- перешел он на немецкий.

- Что вы сказали? - переспросила Анна.

- Пока это секрет... здоровые подростки в ближайший неделя отправлять на работу в Германию... голубоглазый и светловолосый детям повезет, их отправить в приюты «Лебенсборн» - дать шанс на новый жизнь.

- Как! Это правда? - оторопела Анна. - Лишить матерей самого ценного в их жизни?! Как вы можете?

- Что дать такой мать, когда о детях позаботиться третий рейх! - безоговорочно парировал фон Майер. - Фройлен очень красивая женщина, вылитая немка! От вас родить чудесный ребенок. Вы нравиться мне.

- Господин оберштурмфюрер, на первом месте работа, - напомнила Анна.

- Работа ждать, - фон Майер взял ее за подбородок и притянул к себе, - Oh, mein Liebling Asya! Всё зависеть от вас, я быть благосклонен к жители деревня или...

Анна не знала, что делать – кричать о помощи глупо, сопротивляться – вызвать гнев. «Господи, если ты есть, помоги!» - просила она, зажмурив глаза. Настойчивые губы фон Майера лишь на мгновение коснулись губ Анны, как в дверь настойчиво постучали.

- Wer ist da? - с досадой разжал свои объятья оберштурмфюрер. - Кто там?

На пороге стоял испуганный староста, губы его дрожали, пот градом стекал по лицу.

- Болван! - закричал на него фон Майер. - Что случиться?

- Машину гебитскомиссара подорвали, господин оберштурмфюрер!

Фон Майер схватил телефон – в трубке лишь тихое потрескивание. Где-то за деревней раздались глухие звуки взрывов. Срывая двери с петель и толкая старосту, в кабинет забежали ефрейтор и фельдфебель. Фон Майер все понял по их перекошенным потемневшим лицам.

- Партизанен! Собрать всех на площадь!

Полицаи бежали по дворам, выгоняя людей. Анна, вырвавшись в суматохе из управления, кинулась домой и долго умывалась студеной водой. Вышла Прасковья и протянула полотенце:

- Бой будет? Слыхала?

- Где батюшка Василий?

- Так, где же ему быть... в храме...

Анна торопилась. Улицы заполнялись селянами. Залетев в притвор, Анна огляделась - в церкви было пусто. Отец Василий вышел из алтаря:

- Ах, Аня... я...

- Вы знали, где партизаны?! Детей хотят угнать в Германию. Нужно что-то делать! Если у них не получится...

- Тише, тише, - отец Василий потянул ее в закуток под расписными сводами, - что ты знаешь?

- Что знаю, скажу лишь Важнову. У меня поручение, приказ!

- От штаба? - вздохнул батюшка, - мне скажи. Я и есть... Важнов.

Анна обомлела. Как она сразу не догадалась!

- Так это вы? Но как же Вага?

- Важнов – прозвище. Так проще.

- Склады, связь, сорванные поставки оружия, платформа, сошедшая с рельсов! Ваших рук дело!

- Не только! Анна, за мной сто бойцов! Теперь ты знаешь. Не мог я открыться сразу, не мог. Еще и этот постоялец под одной крышей!

- Нашу разведгруппу обстреляли ночью в лесу. Командир дал приказ – найти Важнова. Я уцелела одна.

- На то воля Божья, - заметил батюшка.

- Окрестите меня? - вдруг попросила Анна.

Батюшка улыбнулся, снял с себя нательный крестик и надел на склоненную голову названой дочери.

- Отрекаешься ли от дел сатаны, служения и гордыни его? - трижды спросил священник.

- Отрекаюсь, - трижды ответила Анна.

Батюшка окропил ее святой водой и сказал:

- Я знал, что ты попросишь об этом. Не так я представлял твое крещение, Анна. Теперь ты освещена благодатью, и борьба за твою душу – либо вечная жизнь, либо вечное мучение, только начинается. Каков будет исход битвы, решать тебе.

Анна вздрогнула, на паперти послышался шум. Полицаи сгоняли всех в храм. Больше других орудовал Петро: толкал перепуганных односельчан взашей, а кто медлил – бил прикладом и ругался на чем свет стоит. Дети плакали, бабы громко причитали. Протиснуться было некуда, трудно дышать. Сердце Анны сжалось, догадывалась, что хотят сотворить полицаи. Запахло бензином. Слышались отдаленные пушечные залпы и пулеметные очереди. Все понимали – партизаны близко. Анну оттеснили к выходу, но никто не решался уйти. Тут же в притворе оказалась и матушка Прасковья. Она прижималась к плечу Анны, шепча:

- Ничего, ничего... угодничек Христов Александр Невский нас защитит... Скорый помощниче всех усердно к тебе притекающих благоверный княже Александре! Молися о православных! Да сохранит нас Господь!

Напротив храма стояли автоматчики, держа оружие наготове. Петро, прикуривая сигарету, вытирал об тулуп руки, пропахшие бензином. Он уже успел накидать соломы:

- Церква деревянна, гарне пылати буде!

- Что, Петро, торопишься? В геенне огненной гореть будешь! Прости его Господи, не ведает, что творит! - закричала со слезами на глазах матушка Прасковья.

Петро отмахнулся от нее и отошел в сторону. Вскоре Анна заметила высокую фигуру фон Майера. Он растолкал солдат, ища кого-то глазами. Наконец, он встретился глазами с Анной. Совсем близко звучала канонада орудий и рвались гранаты. Немцы засели в старом кирпичном коровнике, отстреливались от партизан автоматными очередями, не отваживаясь на штурм. Лучших солдат вермахта еще в начале осени отправили на южные рубежи. Кольцо стягивалось. Фон Майер знал, что должен быть со своими солдатами, но его неумолимой силой тянуло к церкви. Наконец, он нашел свою Fräulein Asya!

- Фройлен, сюда! - крикнул ей главный военный комендант. - Komm zu mir! Идите, ко мне!

Анна долго смотрела на фон Майера, на его тревожное, лишенное привычного напускного лоска лицо. Она отрицательно покачала головой и отвела взгляд. Полицаи захлопнули двери, Петро с глупой ухмылкой поднес горящий факел к разложенной вокруг храма сухой соломе. Она тут же вспыхнула, занялась ярким пламенем. Покровцы почувствовали запах дыма. Батюшка Василий перекрестился и начал читать вслух молитву, голос его все крепчал. За ним покровцы хором повторяли забытые слова. Ни криков, ни плача, ни стонов - лишь чудная молитва возносилась в стенах горящего храма.

- Живый в помощи Вышнего, - читал с благоговением батюшка, - заступник мой еси, прибежище мое... да избавит тя от сети ловча... и под крыле его надеящися...

Фон Майер мрачно смотрел, как пламя осторожно опоясывает стены церкви. Желваки нервно ходили на его бледном лице. На окраине Покровки не смолкали пулеметные очереди. Фон Майер поднял глаза к серому низкому небу. Оно медленно разверзлось едва уловимым видением: то ли старец – монах, то ли воин в блестящем шлеме грозно взирал на него из-за расступившихся туч. Разбросав в сторону полицаев, фон Майер кинулся к дверям храма, настежь распахивая их. Петро попытался что-то возразить. Фон Майер хладнокровно, даже с каким-то удовольствием выстрелил ему в лицо. Огонь еще не успел перекинуться внутрь. Народ повалил на чистый воздух. Фон Майер подхватил прислонившуюся к стене Анну и вывел ее на улицу. Прозвучали автоматные очереди, солдаты открыли огонь по бегущим.

- Nicht schießen! Feuer zu stoppen! - крикнул, обернувшись фон Майер. - Не стрелять! Прекратить огонь!

Выстрелы стихли. Батюшка Василий встал на паперти и медленно перекрестился, кладя земной поклон. Покровцы принялись тушить храм. С ведрами воды они бежали мимо вооруженных немецких солдат. Внезапно что-то громыхнуло. Гул приближался, немцы отступали. Фон Майер понял, что они проиграли этот бой, да и эту войну, возможно, тоже. Оберштурмфюрер заглянул в пустой храм. Позади со скрипом захлопнулись двери. Он прошел к амвону по скрипучим старым половицам. Откуда-то сверху доносилось прекрасное пение, светлые тени мелькали между сводов. Фон Майер вернулся назад, распахнул тяжелые створки и шагнул... в снег. Яркий свет ударил ему в глаза – на льду развернулась страшная сеча. Рыцари-крестоносцы и русские ратоборцы в легких кольчугах сошлись в беспощадной битве: звенели клинки, трещал лед, летели копья. Князь Александр верхом на белом коне с хоругвью в руке, словно сошедший с иконы, вел воинов в бой. Фон Майер оглянулся – не было позади старенького обгоревшего храма, лишь белое поле, усеянное стрелами и поверженными рыцарями. «И трепещет враг пред силой духа», - вспомнились ему слова. Фон Майер покачнулся и упал в снег. Над ним склонился светлый лик благоверного князя...

***

К вечеру партизанский отряд Важнова вошел в Покровку. Жители ликовали, женщины обнимали бойцов. Анна видела, как скрутили руки и увели старосту, арестовали полицаев. А когда наладили связь с центром, батюшке Василию объявили благодарность. Не забыли и про Анну. Героев ждала награда. Партизаны прочесали все в округе. Фон Майера так и не нашли - ни живым, ни мертвым. Анна зашла в храм. На дощатом полу валялась немецкая фуражка. Перед иконой Александра Невского усердно молился о неприкаянной душе отец Василий.

 
Автор: Екатериничева Марина, Россия, г. Новочеркасск
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст