Авторские книги
В паутине. Кира Бородулина

Данная повесть целиком принадлежит автору. Копирование и использование, в каком
либо виде без согласия автора - строго запрещается. Все авторские права защищены.

 

< стр. 3 >

 

* * *

Она печатала письмо в последний вечер. Получилось оно длинным и насыщенным. Мысль, мучившую ее, Мэл так и не высказала – объем зашкалил, наплыли другие мысли, и нить потерялась. Когда она перечитывала письмо и прикидывала, куда бы вклинить просившиеся строки, так и не нашла места – настолько все получилось целостным, одно предложение плавно перетекало в другое, не оставляя пробелов и брешей. А цитат и без того хватало – Оскар Уайльд, Гарриет Бичер-Стоу, Нил Пирт и Достоевский. Человек чаще прислушивается к опосредованно выраженным ссылкам на авторитеты и даже к словам: «кто-то сказал, я где-то читала...». Да и чему она могла его научить? Девочка без прошлого и будущего, младше на тринадцать лет (странно, что к ней он не относится как к племяннице!), книжный червь, не видящий жизни и после увиденного однажды, не желающий видеть дальнейшее? Его, подполковника полиции ООН, который повидал такое, о чем страшно услышать или прочитать, который знал голод и нищету, ужасающую нужду и предательство, одиночество без границ и иллюзий, без веры. Но коль уж он поделился своей болью, придется реагировать хоть как-то. Она могла отреагировать последовательно и вдумчиво, но едва начав письмо, потерялась в водовороте собственных мыслей, чужих цитат и мнений, и уже не смогла не заблудиться в этом лабиринте.
«Я столько хотела сказать тебе, - писала она, - но вместо этого лишь прыгаю с цветка на цветок и не могу собрать заветный нектар ни с одного из них. Я знаю, что никогда не смогу одним своим появлением вычеркнуть все плохое, что случилось с тобой. Единственное, что мне бы очень хотелось сделать – обнять тебя и пообещать что-то очень хорошее, например, что горя больше не будет. Все позади, все кончено. Но даже этого я сказать не в праве. Только пожелать тебе не бояться. Используй все шансы, любую возможность, пока есть время и желание быть счастливым, иначе ты никогда не простишь себе. Легче оправиться от неудачи, чем от сожалений по неслучившемуся...»
Она возилась с письмом до трех ночи, потом сделала перерыв на чай и через полчаса проверила еще разок перед отправкой. Каким-то чудом ей удалось ввернуть огромное количество христианских мыслей, обрывки чужих судеб и истории чужой боли. И все буквально парой слов. Этак и впрямь можно подумать, что она очень умная и что-то в жизни понимает...
Собирать мысли и выражать их на английском, скрючившись над клавиатурой несколько часов подряд, ужасно утомило, и едва добравшись до кровати, Мэл отключилась.
Утром нашла в ящике два письма. Обрадовалась, подумав, что он написал два, не вмещаясь в одно, и в то же время волновалась увидеть в его письмах волны негодования и раздражения на ее послание. Но ошиблась. В первом письме он сетовал на то, что открыв почтовый ящик, обнаружил «болезненную пустоту» (эти слова послужили заглавием), хотя все это время так скучал по ней и ожидал найти, по меньшей мере, три письма. Что случилось, мой друг? С тобой все в порядке, ты не заболела? Или ты очень занята?
Значит, электронные письма на другой край света идут не три минуты, - рассудила она. По московскому времени она отправила свое в 4:22, а его разочарованное пришло в 5:36. следовательно, тогда он еще ничего не получил. Возможно, неполадки на сервере.
Во втором письме он ликовал, получив, наконец, весточку. Но содержание какое-то время оставалось загадкой за обилием лирических отступлений. «Это лучшее письмо, которое я когда-либо получал. Во всех отношениях. Недавно была издана переписка Джавахарлала Неру с женой британского эрла Маунтбеттена Эдвиной. Я прочел несколько писем, и они показались мне интересными и богатыми, как классическая литература. Но твое письмо еще богаче.
Ты пишешь: кто я такая, чтобы говорить все это? Я отвечу: ты мое все. Весь мой досуг занят тобой, твои стихи навсегда отпечатались в моей памяти, мне нравится видеть тебя во сне, и твои светлые письма отгоняют мучительные воспоминания. Я становлюсь рассеянным в повседневной работе, отпуская душу к тебе.
Лучшие строки твоего письма: «Единственное, что мне бы очень хотелось сделать – обнять тебя и пообещать что-то очень хорошее, например, что горя больше не будет. Все позади, все кончено. Но даже этого я сказать не в праве. Только пожелать тебе не бояться». Что еще нужно? Не самое ли это эффективное лекарство, способное исцелить мои раны? Когда чудовища прошлого попытаются атаковать меня, я представлю твое объятье, как щит, отгораживающий от всякого зла.
Ты пишешь, что не можешь остановиться на одном цветке, чтобы собрать нектар... согласен. Но знаешь ли ты, что от такого порхания, когда разносится пыльца, могут вырасти сотни других прекрасных цветов? Таким образом, без всякого личного интереса (нектара) ты создаешь новые жизни. И одного твоего появления в моей жизни достаточно, чтобы вычеркнуть все плохое, о чем я и говорил тебе раньше. Разумеется, мы используем только четверть своего мозга, но я поражен, как ты можешь помнить столько цитат и приводить их своевременно, меняя мое состояние! Мне нужно промыть мозги правильными мыслями, отрезвить меня, и ты прекрасный психолог. Особенно слова Нила Пирта о том, что жизнь дерьмо, а люди замечательные, наверное, станут моим девизом. Возможно, Линда и ее родители замечательные, а моя жизнь полна дерьма – ведь не обвинили же они меня в ее помешательстве! Всю жизнь я считал себя отбросом, который приносит всем одни страдания. Из-за меня здоровье матери пошатнулось, после моего рождения экономическая ситуация в нашей семье ухудшилась, серьезно больного отца было не на что лечить (все деньги ушли на колледж). А в колледже из-за моих глупых карикатур на директора 50 моих одноклассников были серьезно наказаны. Отец умер из-за нехватки средств на медицинское обслуживание, в мои студенческие годы я только и делал, что пытался выжить. Жизнь Линды разрушена, потому что она связала ее со мной, а ее родители страдают из-за своей сумасшедшей дочери. Хорошо, что у меня нет детей, иначе такой папаша превратил бы их жизни в ад».
Ей стало больно читать. Эти мысли ей знакомы и ощущения понятны – она и сама с детства считала, что сломала жизни родителей своим появлением на свет, и прошло много лет, прежде чем научилась думать иначе. Однако, дальше значительный пропуск, и с нового абзаца начинались другие слова:
«Но теперь я отброшу все эти дурацкие мысли, после твоих слов: Используй все шансы, любую возможность, пока есть время и желание быть счастливым, иначе ты никогда не простишь себе. Легче оправиться от неудачи, чем от сожалений по неслучившемуся...». Спасибо, милая, за эти слова, за то, что дала мне силы снова поверить и бороться. С этого дня я попробую начать новую жизнь.
Запоздало поздравляю с Днем Победы!
Вот опять письмо полно нытья и все обо мне... обещаю, больше этого не повторится!»
Такого эффекта она никак не ожидала. Никогда не стала бы даже комментировать ситуации, которых не пережила и над которыми не задумывалась, и хотя ей мучительно хотелось высказать более резкое мнение о Линде и ее семейке, у нее нет права вмешиваться. На вполне корректный вопрос о ее мотивах он ничего не ответил, будто не заметил его, а возможно и не знал, что сказать. Важно другое: ему стало хоть немного легче. Самой тяжело поверить в чудодейственность своих влияний на этого человека, хотя и ей одного виртуального знакомства с ним хватило, чтобы многое изжить и о многом забыть. Но с ним случилось несравненно более ужасное, и времени прошло намного меньше. Кто разберет этих восточных людей? Она читала, что они не такие прямые, как северяне и вполне могут говорить одно, чувствовать другое, а делать третье. Возможно, после всех разбирательств их дружбы он вообще не желает давать ей понять слишком многого, как она и просила. А быть может, он действительно чувствует, как и написал... какой смысл закрываться еще и от нее? Несмотря на огромную семью, женатость и полную общения работу, он в целом мире один – такое сложилось ощущение от его подробных, длинных и откровенных писем. Будто слишком многое в себе хоронил, что чуть подвернулся понимающий человек – все ему и выложил.

* * *

Хороший был день. Лучший за последние пять лет день рождения. Нет, были и раньше неплохие – так, немного грустные и в лучшем случае никакие, но хороших не было давно.
Она знала, что он позвонит. Еще когда они писали друг другу о днях рождения, он удивлялся, почему она так не любит свой; сообщил, что в Бангладеш дни рождения праздновать не принято – мы просто звоним человеку в полночь, поздравляем, а потом дарим цветок. «Я вам завидую, - ответила она, - в России ты обязан накрыть стол, в обмен на подарок, все пьют водку и пялятся в телевизор». До сих пор он не звонил, потому что она написала восьмерку вместо плюс семи, и код не совпадал. Потом он болел и не мог добраться до телефона, а после, видимо, специально выжидал для пущего эффекта. Она все чувствовала, поэтому не сильно удивилась, увидев километровый номер на дисплее мобильника в три часа ночи. Дрожащей рукой нажав кнопку, услышала мягкий, почти бархатный тенор, словно пахнущий пряностями и пропитанный теплом южных солнц. Неужели, она слышит его голос? А ведь он совсем не такой ужасный, к какому она приготовилась, напротив – очень приятный, мелодичный, богатый интонациями (что вполне ожидаемо, учитывая пристрастие к драматическому искусству и музыкальность народа). Он назвал ее мисс, и это позабавило. Ее забавлял сам факт его звонка, его голос, тщетные попытки понять, что он говорит. Чудесное поздравление. Все так невероятно, так весело, что она ничего не могла выговорить из-за улыбки. Он спрашивал, как поживают ее родители, как она себя чувствует, и когда услышал, что взволновано, разразился чередой непостижимых, но как по нотам сыгранных восклицаний. Какой кошмар! Они совершенно не понимают друг друга, и он не слышит ее просьбы повторить вопрос, в результате чего виснет тишина, и он опять начинает говорить что-то. Недавно купленный мобильник не радует нерегулируемым динамиком, поэтому она слышит его слишком громко, но из-за плохой связи совершенно не отчетливо. Он же просит говорить громче, а как, если за стенкой спят родители? И она говорит четко, раздельно, почти по-русски, ужасаясь своему акценту и мучениям при подборе слов. Раньше она о них даже не задумывалась, они приходили на ум сами собой. Уже два года она не говорила по-английски и впервые начала это ощущать. Поскольку динамик продолжал орать, не прибавляя четкости и понимания, она накрыла его волосами и немного отвела телефон от уха. Тогда что-то прояснилось в речи бенгальца. Он говорил, что показывал ее переводы русских песен Галине, и даже дал ей послушать сами песни. Она сказала, что Мэл проделала прекрасную работу. Он же переписал одну бенгальскую песню английскими буквами, чтобы она могла прочесть и сами слова... читала? Да, разумеется, только по-русски она такого не сделает, припомнив, сколько мучилась, выписывая английскими буквами «черный цвет солнца», «коллекционер оружия», «рожден в апреле».
- Нет, нет, я тебя об этом и не прошу! – пропел он. – Если можешь сейчас открыть свой ящик, посмотри, пришло ли письмо.
Она открыла. Письмо с темой Happy Birthday! И с прикрепленным файлом.
- Через пару минут он скачается, - сказала она.
- А, хорошо, хорошо! – расслышав с третьей попытки, рассмеялся он.
Они говорили еще долго, и в какой-то момент она устала пытаться понимать его и по сто раз объяснять одно и то же. Связь прервалась, прежде чем они успели проститься. Загрузка файла давно завершилась, и Мэл села смотреть его. Это была презентация, хотя почему-то открылась в медиа-плеере, состоящая из присланных ею фоток за все время их общения. Горы снега, зимние пейзажи, небо, которое она любила фотографировать, ее собственные фотки (а она тут даже ничего - выбрала самые удачные, вот он и считает ее красавицей...), Питер, Ясная Поляна, Тула... надо же, какое целостное впечатление о России! Впрочем, пара образов совершенно непонятны, и она тут же написала об этом по почте. Точнее, она призналась, что логика построения композиции ускользает от нее. Через некоторое время пришел ответ: «Посмотри видео со звуком. Я впервые попытался сделать такую штуку – не в пауэр-пойнте плюс медиа, а именно видеоклип на песню «Небо Молчит», «Сладкие сны». Хотелось как-то выразить впечатления о песне, хотя очень сложно соотнести изображения с текстом, и я смотрел одним глазом в твой перевод (весьма корявый... и надо же было именно эту песню выбрать!), а другим – в монитор, подбирая фотки. Это оказалось непросто, поскольку русского я не знаю, и наверное, ничего не сходится...»
Вот дура! Точно, звук был отключен. Посмотрев клип еще раз, она написала ему, что почти все образы сошлись, работа и впрямь грандиозная, и замечательный подарок ко дню рождения. Действительно, она сама обожала эту песню, хоть и представляла видеоряд иначе, но... он выбрал именно ее, можно сказать, самую сложную, потому что и перевод получился не построчный, а как Бог на душу положит (например «Рожден в апреле» она перевела почти в рифму, с сохранением ритма, но «Сладкие сны» по мелодике да и по образности куда сложнее). И все же он выбрал именно ее, подобрал фотки (и ведь действительно в тему!) и все, чтобы ее порадовать. Кто еще способен на такое? Друзья купят первый попавшийся дивиди или отдарятся самим не нужной книгой, потому что вроде положено потратить на подарок деньги, но совсем не обязательно вкладывать в него душу. Он же не мог подарить ей ничего вещественного и соорудил подарок своими силами, своими мыслями из песни и картинок. Из песни на непонятном ему языке, из картинок чуждой ему страны и людей, которых он никогда не видел и вряд ли увидит. И в этом пятиминутном ролике было столько русскости, сколько разве что в «Небе славян», но там она совсем другая – богатая, бравурная, гордая, настоящая стать севера. Здесь же только попытка понять, несмелая, немного грустная, чужеземная, странная, трогательная, но от души.
Хорошо начинается день рождения, - подумала она перед сном, - с такого подарка и такого чудесного звонка. Пожалуй, более необычного поздравления еще и не было...
Утром ее разбудил звонок с поздравлениями, как она и предполагала. Мама, пользуясь случаем, тоже поздравила. Времени еще мало, но заснуть так и не получилось. Надо было позвонить Ирине и договориться встретиться пораньше, но Мэл не решилась ее дергать. И так без конца терзает ее своими прихотями, неудобным временем, бассейнами и опозданиями.
Погода как по заказу – пасмурная, прохладная. Только вышла из дома - закапал мелкий противный дождик. Благо автобус будто дожидался. Иринка сидела в кафешке уже часа два, не зная куда податься: приехала рано, провернуть кое-какие дела, но, ни в чем не преуспела.
- Лучше бы ты сама мне позвонила и сказала, чтоб я пораньше приехала – все равно делать дома было нечего...
- Да ладно, не парься! Я бы не стала тебя дергать.
Мэл об этом знала. Единственное, что ее волновало – будут ли места в пиццерии в субботу в такое время. Погода не располагала к дачному отдыху, поэтому городское население, вероятно, предпочтет провести выходной в пиццерии. Очень хотелось поесть нормальной пиццы хоть в день рождения, и особенно обидно, если не удастся по собственной глупости.
Догадка оказалась верной – мест не было, зато очередь росла. Решено осесть в кафе до лучших времен. Ирка сияла и ей, похоже, было все равно, куда деваться и даже напрасные шатания по городу и сидения в кафешке в гордом одиночестве ничуть ее не расстроили. Но Мэл огорчилась, хоть не сильно. Вместо пиццы пить чай с пирожными... как назло, она успела проголодаться, и сладкого совсем не хотелось.
Иринка знала, что подарить подруге, спросила об этом еще за месяц. Мэл тогда ничего не придумала, но потом вспомнила про книги. «Радугу для друга» она искала в магазинах, но тщетно. Не нашла и Ирка. Зато в сети откопала, распечатала и в анимешную папку зашила.
- Вот, поздравляю! – она торжественно опустила папку на стол и поставила рядом красный бумажный пакетик, - надеюсь, не очень мало, но старалась.
В пакетике был ароматный чай – мятный и земляничный. Мэл не покупала такого года четыре по причине дороговизны.
- А книгу ведь из сети удалили, - засомневалась она, листая печатные страницы, словно проверяя, целая ли, - автор на прозе ру писал, что издательство потребовало, и он оставляет только фрагмент...
- Все нашлось, все целое, - заверила Ирка, - чуваку тринадцать лет! Я фигею! Но очень книгу хвалят, я так полистала, вроде правда интересно...
- Спасибо, Иришкинд! Это даже лучше, чем покупная!
Мэл заказала себе все несладкое и почти наелась. Иринка уже до встречи с ней полакомилась всем, чем только средства позволили, поэтому угостить подругу не получилось.
- Давай в пиццерию зайдем, вдруг места освободились? – не сдавалась именинница.
За дверью кафе лил дождь, но возвращаться в теплый уют уже ни к чему. Зонтов ни у кого не оказалось, и обе в кроссовках.
- Погода как я и заказывала! – веселилась Мэл.
- А ты заказывала? – удивилась Иринка.
- Да, но вообще-то я на завтра – чтоб уж точно никаких шашлыков. Видимо, сегодня потребовался подготовительный плацдарм.
В пиццерии места освободились, но не в желудке: Мэл заказала всего один кусок, а Ирка два и по окончании трапезы призналась, что второй был явно лишним.
- В общем, неплохо отметили, - просияла подруга.
Мэл больше радовала чужая радость.
Дождь перестал. Маршрутка не заставила себя ждать. Все складывалось как нельзя удачнее, но сознание, не привыкшее наслаждаться жизнью и любоваться моментом, искало подвоха. Хоть дома и не должно быть никаких отмечаний (об этом давно условились), друзья также не набивались в гости, а шашлыки испортила погода. Все будет как обычно, вечер пройдет как сотни других вечеров. Радовало предвкушение письма. Если он напишет – ей будет, чем заняться и эти минуты (а порой и часы, если она писала длинное и вдумчивое письмо) были самыми отрадными в последнее время. Радовал не столько процесс, как обычно при творчестве. Напротив, иногда процесс был надоедлив и даже неприятен: от долгого сидения за компьютером уставали глаза, плечи, руки и спина, от собирания мыслей болела голова. Но стоило подумать, как радостно ему будет найти в ящике ее письмо, что ее незначительные, сумасбродные мысли, воспоминания, факты из истории чужой страны, культурные мелочи и прочая неконкретная жизнь хоть немного отвлекут его от напряженной работы и отгонят монстров прошлого, становилось невыразимо приятно. Приятность эта сводилась к простой потребности быть кому-то нужной или даже необходимой. Пусть этот кто-то живет в другой стране, говорит на непонятном языке, выглядит непривычно и существует в совершенно непостижимом мире. Она верила, что ближе ее у него сейчас никого нет. И никто не нуждается в ней так, как он. Это окрыляло, дарило желание жить, думать, узнавать, умнеть, систематизировать. А природный патриотизм с налетом горечи притягивали. Первоначально она к этому не стремилась и даже не думала об этом, но позже поняла, насколько это захватывающе – ненавязчиво и талантливо, буквально парой фраз или вскользь упомянутым фактом, ловко приплетенной цитатой или своевременно ввернутым образом, заставить человека пересмотреть свои взгляды, заставить влюбиться в такое, что он раньше пренебрежительно обходил своим вниманием. Она знала, соревновательнсть и желание побеждать больше свойственны мужчинам, и редко замечала такие качества в себе. Но они неуловимо  проскальзывали между строк там и сям, словно тонкий аромат духов, едва ощутимый даже в сантиметре, но пьяняще изысканный, стоит только вдохнуть. У мужчин эти желания проявляются в более агрессивных формах, как впрочем, и все остальные, что отнюдь не всегда говорит об их решающей силе и превосходстве. Какая разница, штык или яд?
Она же не стремилась к результатам. «Я даже не умная ни разу, - говорила она ему, - я просто умею грамотно писать, системно излагать мысли, и письменно анализировать намного проще, особенно когда приучил себя не поддаваться эмоциям». Он просит объяснить – она объясняет. Долго, нудно и пошагово, не переубеждает, а рассказывает. Он же считает ее богиней мудрости и пишет, что из каждого  письма узнает массу нового и многому учится. Видимо, только мудрые люди готовы с радостью учиться на протяжении жизни и неважно от кого, а не поддаваться гордыне подобно фрагментарно начитанным пустомелям.
Кто же останется равнодушным, будучи оценен за главные качества?! Наверное, так и родилась эта взаимная привязанность: он оценил ее ум и честно признался в этом, не прячась за стену своих «а вот я» и не отгораживаясь щитом самодовольства. Ей это польстило. И она ответила теплом на его интерес. Все естественно и объяснимо. Но, как всегда в таких случаях, что-то остается за кадром, ускользает от понимания, прячется в подкорке и вызывает ощущение, что сколь бы ни были верны объяснения и рассуждения, они все не о том, лишь вокруг да около, но до сути не добираются, главного не договаривают.
«Сегодня и мой день рождения, - пишет он, - с момента, как я услышал твой голос, отрезвивший меня от полусна, придавший мне сил после бессонной ночи (оказывается, он не ложился спать, чтобы сделать эту видеопрезентацию). Твой голос такой милый, чистый, как у юной девушки, почти ангельский... нет, я не называю тебя ангелом (она просила его этого не делать, и он внял), я сейчас говорю о голосе. Сквозь эти жуткие помехи, так неразборчиво он долетел ко мне будто с небес».
Мэл всегда относилась к своему голосу не то, чтобы отрицательно, но с недоверием. Со стороны он казался странным и чужим, и она не понимала, как люди, слышащие такой ее голос, а не тот, который воспринимает она, могут считать его приятным. Она может неплохо петь – хотя бы не фальшивя, на что в принципе способен любой, обученный музыкальной грамоте и обладающий посредственным слухом. Но насколько хорош именно тембр этого голоса, и даже к какому регистру его причислить, она определить не могла, хотя в чужих голосах разбиралась легко.
- Я так и знала, что ему голос твой понравится, - сказала мама, - у тебя хороший голос.
Ее мама на похвалу скупа и никогда не говорила ей, что Мэл хоть чем-то хороша. Нахваливать таланты дочери она не могла в силу своей некомпетентности во многих вещах, что никогда не мешало ей критиковать, даже не будучи в курсе элементарных понятий. Но Мэл не обижалась – она привыкла, что пару раз в неделю кто-то пытается ее наставить, как обучать детей английскому. Видимо, с этим сталкивается каждый специалист. О внешности мама говорила только тогда, когда нельзя было не сказать, когда Мэл стояла на пороге, собираясь уходить и в последний момент, повернувшись к маме, спрашивала: «ну как?», всегда имея в виду «как я выгляжу?», но полностью выговаривать фразу не было необходимости. «Отлично!» – отвечала мама, и Мэл заранее знала, что ответит она именно так. Казалось, что бы она ни напялила, всегда будет отлично. Никто никогда не называл ее красавицей, а уж мама не сподобилась бы говорить такое даже красивой сестре, считая, что эти слова только портят, дескать, папа ее и так избаловал, нахваливая с детства. Мэл же такая доля баловства и от папы не досталась. Она привыкла, что красавицей никогда не была и не станет, что деление девушек на красивых и умных в их сестрой случае более чем справедливо, и почитала за честь относиться к умным, искренне недоумевая, как можно любить за красоту. Она вообще придавала внешности мало значения.
Но иногда (а в последнее время все чаще) красивой быть хотелось. Не в голливудско-попсовом понимании красоты, когда она усредняется, расценивается, как товар и теряет себя, оставляя лишь глянцевую оболочку, прячущую пустоту. Хотелось, чтобы какие-то душевные качества раскрасили блеклую внешность, отчетливо проступили на лице и придали ему харизматичность и яркость. Не смазливость, нет. Симпатичная – это мелко, унизительно. Хорошенькая – это практически каждая девушка, особенно в Туле. А хотелось быть красивой. По-настоящему. Чтобы этот хваленый ум серую мышку оживил, чтоб научил умело носить лицо, управлять взглядом и голосом, бросил в глаза самое важное и отодвинул второстепенное. Возможно, чисто технически она могла все сделать – надо просто правильно расставить акценты и притереться к какой-то роли, почувствовать себя вправе сыграть ее и понять, что быть красивой не так уж невозможно. Даже для нее. Ведь что-то в ней есть необычное и интересное, не может не быть!
Но ей было о чем подумать. Внешность казалась настолько неважной, что и времени жаль на мысли о ней.
А тут еще и голос... ведь можно его улучшить, что-то с ним сделать, а ей лишнее слово сказать лень.

* * *

Алиса приезжала часто по вечерам. Они проводили время на фазенде: Алиса сидела на качелях, а Мэл расхаживала на безопасном расстоянии и делилась с подругой виртуальными впечатлениями. Когда оные иссякали, она просила гостью остановить качели. Алиса подчинялась, решив, что Мэл хочет покачаться вместе. Но в этот раз Мэл водрузила на ее голову наушники и сказала:
- Попробуй под это полетать – просто волшебно!
Это был сплиновский «Коллекционер оружия». Алиса вновь раскачалась, вслушиваясь в нежные переборы «Будь моей тенью». Сколько лет она не слышала этот альбом! А ведь правда – пьянящей весной, когда зеленый цвет ослепительно ярок, ветер доносит тонкий аромат цветущей в нескольких шагах вишни и яблони, еще выше подбрасывает качели, отрывает белые лепестки, засыпая ими мягкую нескошенную траву – лучше саундтрека и придумать нельзя. Алиса всегда считала этот альбом скорее августовским, в преддверии наступающей осени, печальным, безнадежным, прозрачным. Но «яблоневый цвет в кудрявых волосах, ногами на земле, главою в небесах» звучал о мае. Мэл стояла у цветущей яблони, и та роняла лепестки на ее кудрявые волосы.
- Вот тебе и саундтрек, и видеоряд! – Алиса сняла наушники и поделилась с подругой этой мыслью.
- Значит, уже до «Самовара» добралась? – рассмеялась Мэл. – долго летаешь!
- Я вообще это жутко люблю, - призналась Алиса,- никогда у меня голова не кружится, и не надоедает. А с музыкой время летит незаметно. Правда чудесно, спасибо.
В сарае по инициативе Мэл поселился старый электрочайник, пачка с пакетиками и несколько кружек, ненужных дома. Все тщательно упаковано в целлофан. Мэл не стала выкатывать из сарая столик на колесиках, потому как к чаю ничего не было, а донести кружки можно и в руках. Хоть чай и пакетированный (как выражалась хозяйка - убитый), на свежем воздухе становился вкуснее и оживал.
Когда чуть стемнело, на улицу вышли родители и стали разводить костер.
- Это у нас ежевечерний ритуал, - пояснила Мэл, - оставайся, погреемся. Правда, разговоры дурацкие, но мы можем сесть подальше и говорить о своем.
- А дрова откуда берете? – осведомилась Алиса.
- Сосед ремонт делает. Разворочает квартиру и подкидывает старые доски. Ему весьма кстати наши костры – иначе пришлось бы везти этот хлам на дачу сжигать, а на Тайоте не хочется.
Большую часть времени родители оставляли их вдвоем у костра: папа отбирал новые порции дров, а мама качалась на качелях на почтительном расстоянии.
- Тебе еще письмо надо писать? – поинтересовалась Алиса, зачарованно глядя на танцующее пламя.
- Нет, уже написала.
- Успеваешь?
- Успеваю. Почти каникулы. Теперь многое успевается.
- Он не звонил больше?
- В прошлый вторник. Только я в бассейне была и нашла его звонки, когда из сушилки выползла. Это даже хорошо, я пока не готова беседовать с ним за пределами собственной комнаты.
- Да уж! Занятно было бы, еще и на английском, а поскольку вы едва понимаете друг друга, было бы громко и смешно!
- Самое главное, было бы смешно мне самой, а по причине плохой связи он бы еще фиг услышал мои просьбы перезвонить и поговорить позже!
Девчонки тихо засмеялись.
- Зато поняв, что я трубу не возьму, начал смски строчить, - продолжила Мэл, - он и раньше присылал – извинялся, что не добрался до офиса и не прочел письмо, говорил, возможно, умудрится завтра ответить... знаешь, приятно! Сама не понимаю, почему. Положим, я бы не умерла, если бы он меня об этом не предупредил, но все-таки предупредил, и это ценно.
- Ну, разумеется! когда о тебе думают - вообще приятно. А тогда че писал?
- Тогда... вот уж без этого я вполне могла бы обойтись. Сначала написал, что пытается заснуть, глядя на полную луну, но на его душевном небосклоне мое лицо затмило луну или что-то в этом роде...
Алиса опять засмеялась.
- Это еще не все. Через час пишет: дорогая, я не буду думать о тебе на ночь глядя, потому что подобные мысли воспламеняют, и мне не до сна.
- Ого! Я правильно поняла?
- Пожалуй, да. Я и сама сначала решила это не комментировать, но, придя домой, все-таки написала ему в письме – что я делаю не так, есть ли тут моя вина и как мне исправляться. Он ответил, вины нет, не принимай близко к сердцу – это потому, что я тебя люблю, а между умом и телом тесная связь. Иногда я подумываю о том, чтобы принимать лекарства, уменьшающие сексуальную мощь, потому как не в силах более выносить этой агонии. Каково, а? и не обращай внимания, да. Я просто делюсь с тобой таким самым личным, потому, что ты мое все.
- И все-таки некоторыми вещами делиться не стоит, - нахмурилась Алиса.
- Согласна. Он потом к этому пришел. Есть пути, которыми приходится идти одному. Не то, чтобы я слишком серьезно это восприняла – скорее, даже позабавило, но само по себе непривычно служить причиной таких реакций. Об этом я тоже написала – дескать, странно, ибо главным моим достоинством является ум, а это знакомых мужчин не воспламеняет. Скорее наоборот.
- Да и про связь мозга с телом у нас вопрос сложный, - хохотнула Алиса.
- В идеале он прав, у нас все перевернуто. Он-де не понимает, как можно спать с кем-то кроме жены и допускать физический контакт, если нет душевного. А бабы тамошние бойкие: с ним же работают, из разных стран – Самоа, Филиппин, Бразилии, Сингапура, Австралии, Индии, Малайзии, Португалии – и постоянно предлагают ему жить вместе или хотя бы спать вместе. А он все удивляется – у многих из них на родине семьи, мужья. А тетки эти говорят: думаешь, мой муж воздерживается, когда я заграницей? Так почему я не могу спать с другим парнем, пока он развлекается?
- Хм, интересно! – воскликнула Алиса. – Вот тебе и забитые восточные женщины!
- Уже так не думаю. После истории с Линдой. И еще он писал о каком-то их певце, которому какая-то их певица предлагала пожениться, но поскольку он честный мусульманин, вдовец, и у него маленький сын, он отказал. А то, что она ему предложила, написал так, словно это совершенно обычное дело. Ну, я и ответила, что наши девки со своей типа свободой загнали себя в куда большее рабство. Идя на поводу у своих дружков и живя с ними якобы для проверки на бракопригодность, годами спят в одной постели и лелеют мечту о загсе, но сами предложить не могут и покорно ждут, пока дружку не глянется кто-то помоложе и посвежее. И тогда – любовь ушла! В итоге с такими экспериментами и само понятие любви опошляется, и сущность перевирается, и чувствовать ее нечем за постоянным поиском лучшего. Ему, конечно, это все не ново, но хотелось высказаться. К незамужним девушкам, которые готовы спать с как можно большим числом мужчин, он относится еще хуже, но в полиции ООН все имеет место быть и на это давно смотрят сквозь пальцы.
- А что они сделают, если весь мир так живет? И все-таки интересно, чем же ты его так разбередила?
Мэл подпрыгнула на поставленном вверх дном ящике:
- Да не пойму! Спросила, может фотки неудачные... или наоборот чересчур удачные? Ну, я ж там, извините, не в неглиже! Он и ответил – все более чем консервативно. Извини, что запарил тебя своим физическим состоянием, я дикарь нецивильный. Иногда позволяю своему воображению слишком многое, как сорвавшейся с цепи собаке. Мне страшно подумать, что он там нафантазировал. Но уверяет, что у него с детства невероятно сильный контроль над психикой и физикой, так что с этого дня он перестанет давать воображению столько свободы, если это меня так беспокоит.
- Он может просто перестать писать тебе об этом и воображать дальше, - прыснула Алиса.
- Вероятно, так и сделает. Беспокоит-то это больше его, а не меня. Меня только словеса беспокоят. Теперь до конца мая он уехал в Австралию по делам служебным, и это было последнее письмо перед неделей отдыха. Поговорим лучше о музыке.
- Ну, тут тебе будет, где развернуться! Он воспримет?
- Музыку он отлично воспринимает.

* * *

Когда Фарид уехал в Австралию, у Мэл появилось время на все до поры заброшенное. Дни текли неторопливо, как и положено летом. Она много читала, слушала музыку вдумчиво, а не фоном, в процессе написания писем. Качалась на качелях, общалась с подругами. Бассейн отпал - вода в реке потеплела.
Он писал смски, что в Австралии красиво, но дождливо, что он наслаждается природой, но скучает без писем. Мэл порывалась ответить, излазила интернет в поисках бесплатных сервисов отправки смс в Австралию, но на одних сайтах требовали регистрации, которая запрашивала почтовый индекс и упорно не хотела принимать действительный, на других просили указать оператора мобильной связи. Мэл узнала их все, но первые цифры австралийского номера, с которого она получила смс, не до конца сходились, и установить оператора было невозможно. Мэл просидела два дня за компьютером, но так ничего и не нашла. Когда пришла очередная смска, она плюнула на все и отправила ответ с телефона. Дошел в течение часа, и сколько радости было!
«Боже, я получил твое сообщение здесь, в Австралии!!!!! Теперь мне лучше. Я чуть с ума не сошел, будучи не в состоянии связаться с тобой. Я тебя слишком люблю».
И настроение ее улучшилось. Хотелось петь и танцевать. Скоро он вернется в Тимор, напишет длинное интересное письмо, пришлет фотки. Он очень любит фотографировать, и у него отлично получается. Он мог упасть на землю, дабы запечатлеть мотоциклетный вираж, не заботясь о том, что форма испачкается, или найти ракурс, при котором обязательно получится радуга. У каждой фотографии своя история, символика и тайный замысел.
Как-то сидя у костра, мама спросила о бенгальце. Мэл ответила, что пока не пишет, в отъезде. Иногда присылает смски.
- Какие же?
- Да так,.. - уклончиво ответила она, - как обычно: люблю, целую.
Мама замолчала. Однако на следующий вечер тему возобновил папа. Сказал, что в мамину голову лезут нереальные фантазии: приедет этот бенгалец к нам, сватать дочь, и увезет в Бангладеш. Как же она там, одна, в чужой стране, не зная языка, людей, культуры и с ее-то ленью и необщительностью, да еще мусульмане...
Мэл от души смеялась.
- У мамы воображение без тормозов, но ты-то, - она кивнула отцу, - здравомыслящий человек, неужто повелся на такое! К тому же, он женат.
- Женат? – удивился папа. – А мать сказала, что нет. Что ж ты мне сказала, что он не женат? – обратился он к супруге, подошедшей подбросить веток в костер.
- А разве женат? – ахнула мама.
- Да, - ответила Мэл.
- А дети есть?
- Нет. Его жена не может родить.
- Печально, - вздохнул папа.
- А что, когда ты сказала про эти «люблю» и «целую», что еще подумаешь? - вступила мама.
Сумерки не до конца сгустились, но у костра сделалось особенно темно. Стоило чуть отойти, и со всех сторон светлело небо, пахло ночной фиалкой и душистым табаком, воздух окутывал чуть липковатой прохладой и комариным шлейфом, от которого не спасал купленный мамой аэрозоль. Папа остался тушить костер, а Мэл с мамой ушли домой. По дороге Мэл рассказала историю с женой Фарида, чего не решилась бы сделать при папе. Застарелый шок прошел, и она говорила спокойно.
- Какая подлость! – сокрушалась мама. – Просто ужасно! И зачем она так поступила? Может, влюбилась сильно? И любыми путями хотела заполучить... девки дуры! напоминает историю какого-то сериала. Может, она и отцу не сказала, что он ей отказал, и отец пошел на поводу у дочери? Но все-таки подлость.
Он прислал много интересных фотографий, где нашлось место и радуге, и птицам (две о печали, одна о радости). Мэл много рассказывала о музыке, и он ответил, что создал новую папку под названием «Металл». За двадцать пять лет меломании не мог ответить на вопрос, почему так важна музыка, никогда не слышал оперного женского вокала в роковой обработке, никто не воспринимает музыку так, как она...

* * *

Неужели нет в этом городе места, где можно побыть одной? Не просто идти куда-то, гулять, заткнув уши музыкой, вмешиваясь в толпу, но именно побыть? Посидеть в тишине, за стенами, наедине с собой, чтобы ни малейший звук не отвлекал от мыслей.
Надоело все: солнечная комната, предсказуемые дни, папина глухота и мамины фантазии при умении не вникать в простые предложения с первого раза. Хочется молчания – вдумчивого, осознанного. Но какой там! Все только и делают, что вещают, и плевать, хорошо ли получается, слушают ли другие... главное, высказать. Даже неважно, что.
В моменты подобного уныния и раздражения место для одиночества само собой появлялось. Одна надежда: если сестра уедет отдыхать, можно пожить в ее квартире. Но были и минусы: готовка, покупки, шумные соседи. Отсутствие интернета не тяготило – она устала от него. Почитать, посмотреть новые фильмы. Да мало ли интересного в жизни кроме паутины!
Переписка с бенгальцем начала таять после выхода на религиозную тему. Мэл необдуманно поделилась (по-дружески) своими мыслями о Божьем промысле и отправила слезовыжимательную красивую притчу, случайно найденную в интернете. Если бы она хоть что-то знала об исламе, вряд ли решилась бы, предвидя непонимание. Он и не понял. Рассказал кучу страшных историй и вопрошал, где тут Божий промысел. Ей было, что ответить, и смолчать она уже не могла. Но он не понял и потом. Хоть он и формальный мусульманин, религиозные традиции и обряды так вплетены в повседневную жизнь, что невольно влияют на человека, выросшего в подобной среде. А мудрствование и формализм привели его к мыслям, что религия для человека, а не человек для религии, что Богу до нас нет дела. Больно читать такое. Надо было следовать заранее установленному решению – избегать этой темы. Лучше говорить о музыке и традициях. У меня еще жива рана. Не хотелось писать ему. Не хотелось ложиться рано утром с чувством выполненного долга, а просыпаться днем с сильно бьющимся сердцем в ожидании ответа. Очередной наезд или примирение? Мудрый обход или попытка разобраться? Зачем эта нервотрепка? Казалось, такими недолгими в общении с ним были минуты радости, так быстро налетали стихийные бури недопонимания. Именно сейчас Мэл отчетливо осознала, насколько они чужие и никогда не смогли бы преодолеть этот барьер. Она даже не осилила его рассуждений о скупом и плоском исламе и глупых обывательских сентенций о Боге, который «где-то там». Просто предложила закрыть тему. «Мы слишком разные и никогда не сойдемся в этом, никогда не поймем друг друга». Мэл и не пыталась понять. Эту мысль подкинула ей Алиса. А ведь и правда, не пыталась – только лоббировала свое, не в силах уяснить, что он не научен верить в это. Вера – дар Божий, и как ни крути, этот дар не воспитаешь, не вырастишь вместе с человеком и не привьешь бытовой соотнесенностью с религией. Но можно попытаться понять хотя бы как он мыслит.
Он расслабился и быстро переключился на другое, рассказывая о бенгальском певце и поэте, прислал песни, которые не было настроения слушать. У меня еще жива рана... а человека нет, человека нет. Точнее, это чужой человек.
На его разогнавшееся письмо о мусульманском поэте, озаглавленное «Сухие разговоры» (начал с того, что диагностировал ее депрессивные настроения), она ответила несколькими неуместными строчками – не хочу надоедать тебе ностальгией и отрывать от работы и сна. Отдохни от меня, напишу через несколько дней.
И молчала. Два дня, четыре. Потом наступила годовщина их свадьбы с Линдой, и ей не хотелось вклиниваться именно в этот день, хотя наверняка он чувствовал себя не лучшим образом и нуждался в паре теплых слов. Написала сразу после. Он не отвечал. Она проверяла почту с замиранием сердца, но ответа не было. Должно быть, он так же лихорадочно лазил в свою в поисках ее письма и ничего не находил все эти дни.
«Дорогая Мэлис, - через пару дней прочла она, - нет, я не забыл тебя и никогда не смогу забыть. Прости, что отвечаю не сразу: вчера не проверял почту. За три прошедшие дня я проверял по сто раз, но ничего не находил. Поэтому решил, что ты больше не хочешь общаться со мной.
Я так и не могу понять, что именно в моем письме так тебя расстроило. Список тем, которые мы можем безболезненно обсуждать, постепенно сужается».
Он называл ее Мэлис только в начале переписки, потом появились другие, придуманные им имена – у него детективная страсть к аббревиатурам, и Мэл никогда бы не догадалась составлять такие ребусы из имеющихся букв. Ей это нравилось, было что-то, о чем знали только они и больше никто. Ощущение тайны. Теперь же он вернулся к этому простому нику. Дальше письмо шло сдержано и отвечало на ее послание. В конце значилось, что он не хочет утомлять ее долгими рассуждениями, тратить ее драгоценное время.
Впечатление осталось не самое лучшее, как она и предполагала. Глупо надеяться, что он обрадуется ей, что все пойдет как раньше. Почему же список тем сужается? Она хотела честности. И она была с ним честна. Но ее реакции ограничили его честность, и, дабы не причинять ей боль, он умалчивал о многом.
«Я не собиралась прекращать с тобой общаться, - отвечала она, - если бы и собралась – написала бы открыто, ненавижу двусмысленность. Северные люди прямолинейны и порой даже грубы, так что я не стала бы шифровать свои послания из вежливости. Страх быть неправильно понятой куда сильнее. Я действительно хотела дать тебе отдых от себя. Я привыкла говорить прямо, но помня о любви других к намекам и недомолвкам, выискиваю их и стараюсь замечать. Перестаралась, видимо.
Сначала ты пишешь, что на меня напала ностальгия по прошлому великой державы (и название у письма было красноречивым, не так ли?), потом расписываешь свой насыщенный рабочий день (я не врала, когда говорила, что меня это интересует, но здесь все свелось к тому, что у тебя совсем нет времени отвечать на мои письма) – ты пишешь, что ложишься спать в час ночи, а встаешь в шесть утра и два часа свободного времени посвящаешь мне, хоть и не высыпаешься. Я знаю, как важно для твоей работы быть собранным и отдохнувшим, так что же я могла подумать? Ты сыт мной по горло.
Тем не должно становиться меньше. На мой взгляд, некоторые несогласия и споры вполне естественны между двумя сложными людьми, но хочется надеяться, разумными и терпимыми в той же мере, поэтому не опасайся ничего - я уверена, мы сможем понять друг друга и во всем разобраться».
Где же в этом городе место, чтобы побыть одной, убежать от всех, посидеть и подумать... полежать, послушать спокойную музыку, или без нее? Но чтоб никого рядом, ни души.
«Когда я делюсь с тобой моральными и физическими проблемами – ты понимаешь все не так. Говорю тебе о любви – отбрыкиваешься. Делюсь мыслями по поводу стихов и религии – тебя это обижает. Рассказываю о своих буднях, ожидая сочувствия – ты принимаешь это на свой счет, будто я обвиняю тебя, что ты отвлекаешь меня от работы».
Вот и получается, что говорить не о чем.
- Как можно ссориться по переписке? – смеялась мама, выслушивая рассказы дочери. – Ладно там, сидя за одним столом, пить пиво и тузить друг в друга, но в письмах! Не обижай мальчика.
- Я и не собиралась, - буркнула Мэл, - но, понимаешь, не могу я состроить из себя дуру, смотреть в рот и подыгрывать непонятному восхищению моей персоной или умалчивать о том, что действительно важно.
Особенно в письме. Она становится другим человеком, словно замок с души срывает. Язык удержать за зубами проще.
«Я никогда не смогу стать твоим лучшим другом из-за разности нашего положения. Ты мой ангел, моя богиня. Сидя высоко на облаке, ты остужаешь мои внутренние пожары прохладными дождями. Я же пытаюсь добросить до тебя с земли какие-то знаки уважения, любви, заботы и неудивительно, что они не достигают цели и падают обратно на землю. Я могу только докрикиваться до тебя словами, которые ты, к счастью, иногда слушаешь благосклонно, блуждая в небесах».
- Неужели я такая снежная королева? Не понимаю, что со мной не так...
- Ты все ратуешь за честность, - хмыкала Алиса с качелей, - а нравится человеку считать тебя ангелом – пусть считает, зачем запрещать?
- Это неправильно, и слово слишком сильное.
- А для него не слишком. Фиг знает, как мусульмане понимают ангелов – может, и никак. Скорее всего, его словеса стоит интерпретировать в поэтичном смысле.
- Надо быть честной, пусть знает, какая я дрянь!
- Все равно не поверит. Твои несовершенства померкнут на фоне гадостей, которые он видел в жизни.
- Обратил же внимание на то, что я о здоровье его мамы не спросила и еще на многое. Я сейчас о своем отношении. Не замечала я никакой отстраненности, снисходительности, невнимательности, холодности. Напротив, он меня очень интересует, а к интересным людям я всегда отношусь с искренним участием. У меня даже не возникало ощущения игрушечности из-за интернета, как часто бывает с другими людьми. Все честно, прямо, искренне. Почему же так?
- Значит, это просто нечто тебе присущее. Даже по письмам заметил! Сама же говорила – и у семьи твоей есть ощущение, что ты не с ними, хотя близко общаетесь и друг другу доверяете.
Одинокая птица, ты летаешь высоко.
- А на счет ангелов – он не один такой, - напомнила Алиса.
«Я не хочу терять тебя. Не знаю, как моя будущая жена воспримет наше общение, но я бы хотел продолжать его в течение всей жизни. Да, мой друг, я решил жениться в ближайшие полгода, после возвращения домой. Мне уже 38, жизнь слишком коротка».
Вот что замечательно. Быть может, именно она к этому причастна? Стоило его ободрить, расшевелить, подтолкнуть... он еще может быть счастлив и имеет на это право. Было бы нечестно по отношению к себе этим не воспользоваться, тем более, если именно семьи для счастья не хватает. Она как-то заметила, что на фотографиях он редко улыбается, а если и случается – только ртом, не глазами. «Мое счастье – вывеска для других, которым еще хуже, чтобы утешить их. Сам же я не могу искренне улыбаться уже много лет и пока в моей жизни не будет крепкой семьи, опекаемой мудрой женой, а еще, если этот союз будет благословлен парой милых ребятишек – тогда я смогу стать счастливым», - писал он. «Ты говоришь именно о счастье, - отвечала она, - я же просто об улыбке. Искренней, теплой улыбке, которая тебе вполне по силам. Всегда можно порадоваться чему-то – хоть на мгновение. Удачному дню, доброй шутке, светлому лицу, понравившейся цитате, красивому пейзажу. Я не верю, что не осталось в жизни ничего, что заставит тебя от всего сердца улыбнуться. И когда это произойдет – хватай телефон, сфоткайся и отправь мне настоящую улыбку, хорошо?»
Одна такая фотка приплыла из Австралии, но все равно грустный призвук во взгляде.
- А сама-то ты как улыбаешься? – фыркала Алиса.
- Если я не хочу улыбаться – я и не строю из себя ничего, и никто не заставит. Но если хочу – от всего сердца. Он сам так писал...
И все-таки оттенок грусти в глазах остается даже при самой искренней улыбке. Зачем требовать невозможного от человека, которого можешь понять? Это не требование, это пожелание. Совет. Не забывать, что жизнь интересна, и нельзя перестать удивляться. Нет, она не прекрасна. И мир не прекрасен – Мэл так давно не считала и раздражалась, когда другие пытались ей это втолковать. Прекрасен замысел Творца. Но именно он и есть вся жизнь и весь мир, а не то, что мы с этим сделали, пытаясь уродство наречь красотой. А подлинная красота до поры в тени для души, нужно дорасти, прозреть. И как радостно сознавать, что тебя любят, о тебе заботятся, тебя оберегают, и каждый твой шаг не случаен, мельчайшая нить повязана в узелок и ведет к чему-то большему, пока неведомому! Может быть, и ее появление в жизни этого человека окажется ненапрасным – он-то уже разглядел много хорошего. Как узнать, какие следы оставишь на чужой душе?

* * *

Вряд ли все будет как прежде, но со временем переписка войдет в нужное русло. Пока еще жива рана. И воскресла лень. Лень писать длинные письма, слушать присланные им песни, смотреть смешные сюжеты (он тоже пытался ее развеселить, но чувство юмора штука странная и субъективная). Лень рассказывать о чем-то. Потом появились дела. Затем накрылся интернет – проблемы на линии, о чем Мэл сразу предупредила бенгальца смской. Он ответил, что очень, очень, очень, очень, очень счастлив получить от нее сообщение, и в любом случае ничего страшного, ибо я не беспокою тебя пока, не отрываю от работы. Правда что ли, любовь – это когда пишешь слово «люблю» пять раз подряд, не пользуясь ctrl+c? А в смске точно не воспользуешься!
Когда интернет починили, она написала ему три строчки на почту, информируя о своем возвращении, и с просьбой написать о себе хоть что-то. Он молчал.
Июнь подходил к концу. Вот все и разрешилось, и додумывать нечего. Он не приехал в отпуск в Тулу. И теперь вряд ли приедет. Скорее всего, они так и не встретятся.
Что было у них друг от друга? Сто листов писем, куча фотографий, песни, стихи, голоса в телефонной трубке, искаженные расстоянием и помехами. Никакого переплетения судеб. Они лишь столкнулись на миг, заплутав в паутине и выпутавшись, пойдут, как и прежде, каждый своей дорогой. Но за этот миг столкнулись два разных мира, схлестнулись две ничем не похожие жизни, перевернулись дни, чуть быстрее забились сердца, проснулись заспанные мысли. Появилось желание жить и быть счастливыми.
«Да, мы очень разные, - писал он, - но разве нам это мешало? мы ведь всегда знали... Разница в возрасте 13 лет. Разница в образе жизни. В культуре. Религии. Цвете кожи. Образовании. Гастрономических пристрастиях. Работе. Несколько тысяч километров между нами».
В марте он писал: заметила, как много у нас общего? Музыка, плаванье, небо, пицца и кола, литература, иностранные языки...
Глупо суммировать и анализировать, чего больше и что важнее. Все начиналось куда умнее, чем заканчивается.
Нет сил, как хочется отделаться от сознания собственной глупости и чувства вины – и здесь успел все испортить, вредитель. Никакие отношения тебе не доверить – всегда разрушишь.
Паутина обмотала липким кольцом. Все в жизни циклично. И все приедается, от всего быстро устаешь. Нашлось место, где можно побыть одной, но туда не хочется. Все почему-то не так, всегда найдется к чему придраться и на что пожаловаться. Идеал только вырисовывается, но не достигается.
Интересно порой: не будь того или ни скажи этого – изменилось бы что-то? А если встреча, – какой бы она была, и что бы произошло? Пожалуй, хорошо, что ее не случилось!
За стеклом уже не мелькал город... родной и надоевший к лету, который я никогда тебе не покажу, на который и не стоило смотреть. Река, похожая на швейцарское озеро, заменила бассейн, берега очистили от мусора, грозясь оборудовать пляж, но, по-моему, это лишь предвыборная кампания одного депутата. Кругом лес, и по утрам никого. В тишине хорошо мечтать и думать, любоваться небом и быть одной. Если поблизости не останавливается машина с гремящей музыкой, если моторные лодки не рокочут по воде, и на берегу два рыбака - большего счастья и не представить! Пахнет цветущими липами – в воде особенно сильно. Здесь останавливается время, замирает жизнь, взгляд объедается красотой. Вода показалась бы тебе холодной, и песка нет – только яркая зелень. Холодный северный край и скупое солнце. Это дорого мне, а ты видел и лучше, и краше. Все, что мне чуждо. Все, что я бы не смогла полюбить.
Сохранить в черновиках? Пожалуй. Может, будет настроение отправить...

 
Автор повести: Кира Бородулина, г. Тула, Россия
 
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Актуальные темы
Рафаил Карелин

За что Господь нас терпит?
Рафаил Карелин

читать

Осипов

Ешь, пей, веселись душа моя
Профессор А. И. Осипов

читать

Спешите делать добро

Спешите делать добро
Архиепископ Иоанн (Шаховской)

читать

Что значит быть христианином?

Что значит быть христианином?
Николай Медведенко

читать

Преп. Иустин (Попович)

О духе времени
Преп. Иустин (Попович)

читать

Кураев А. В.

Господь сам приведет?
Кураев А. В.

читать

Кураев А. В.

Покаяние за Царя!
Ерофеева Е. В.

читать

Рекомендуем к чтению

Привяжите себя к Богу
Екатериа Васильева

Без труда не спасешься
Епископ Феофан

Вы молодая. Зачем вам Церковь?
Елена Шевченко

Я мама в кубе!
Дарья Мосунова

Нерожденная Оленька
Ольга Ларькина

Батюшка с чемоданчиком
Протоиерей Артемий Владимиров

Живите с Богом
Виктор Лихачев

Еще успеем
Протоиерей Николай Булгаков

Знамения Смутного времени
Алексей Любомудров

Западные влияния
Владимир Русак

Монах
Сергей Безбабный

Живу на святой земле. Капернаум
Елена Черкашина

«Будет шторм...»
Пророчества и предсказания о грядущих судьбах России

Явления из загробного мира
Проф. Знаменский Г.А. (США)

Авторские книги

Щтзвуки вечности обложка

Отзвуки вечности
Кира Бородулина

Впаутине обложка

В паутине
Кира Бородулина

Тихая охота обожка

Тихая охота
Сергей Шевченко

Валерий Медведев

Рында
Валерий Медведев

Дикарь обложка

Дикарь
Елена Черкашина