Авторские книги
В паутине. Кира Бородулина

Данная повесть целиком принадлежит автору. Копирование и использование, в каком
либо виде без согласия автора - строго запрещается. Все авторские права защищены.

 

< стр. 2 >

 

* * *

Суббота. Мэл не хотела лезть в интернет до уроков, зная, что если найдет письмо, оно будет долгим и потребует внимания. Но появилась сестра и полезла в фейсбук. Мэл пила кофе на кухне и думала, если успеет, проверит почту сейчас. Это недолго – просто проверить. Письмо называлось «Послание с неба». Но дочитать не успела и оставила страницу открытой. После первого урока выяснилось, что второго не будет, и день в полном ее распоряжении. Она сразу кинулась дочитывать послание, потом есть и собираться. Преступление сидеть в душной комнате в такую погоду! Когда весточка получена, ничего не держит.
«Я назвал письмо так в ответ на твои слова:
«Думаю, те, кто открыл сердце раз, легко делают это снова, хотя и зарекались закрыться навсегда и быть осторожными. Я забыла все заветы и готова без страха открывать сердце снова и снова. И это так приятно, когда кто-то в состоянии оценить подвиг!»
В моей душе горы дерьма из прошлого, но с твоим появлением началась новая жизнь. Открывая свое сердце, ты открываешь передо мной новый горизонт, и я даю тебе слово, что даже пылью лжи не замараю это небо».
Так хотелось поверить! Она собирала в рюкзак плавательные принадлежности со скоростью сверхзвукового самолета (это выражение она позаимствовала у него). Впрыгнула в черные джинсы, натянула черную футболку, черные сапоги (уже весенние), на ходу застегивая куртку, взвалила рюкзак на плечи.
- Пожалуйста, поприветствуйте, группа «Поркьюпайн три»! – раздалось в наушниках, и под воодушевленное гудение зала, она поскакала на остановку.
- Вообще-то я один, - скромно поправил Стив Уилсон, и всеобщий смех утонул в первом гитарном аккорде.
Она полутанцуя-полуподпрыгивая обегала ямы, почти не касаясь земли. Вспомнилось совсем не то, что играло. При всей любви к Уилсону, но не сейчас...
Забившись в маршрутку, нашла в плеере альбом «Шакры», который месяц назад рецензировала, хотя послушала фоном только раз и не до конца. Слишком он весенний, бодрый, искрометный. Так и хочется не просто бежать навстречу солнцу, а лететь! тогда это состояние было непонятно, но она знала, что скоро наступит весна, и альбом дождется своего часа - даже предусмотрительно скинула его на флешку. Вот и дождался.
Как ты можешь причинить мне боль? Ты далеко, и я тебя никогда не увижу. Но приятно, что ты понимаешь меня и думаешь обо мне, приятно быть важной для тебя. Быть твоим ангелом, быть для тебя красивой, знать, что ты ценишь мой ум, а не боишься его. Знать, что каждая моя мысль для тебя важна и что ждешь новых, еще важнее. Быть осторожной, чтобы и тебе не причинить боли, в чем я, как видно, уже преуспела. Просто знать, что есть кто-то, способный принять тебя такой, как есть и даже любить за это. Пусть в каком-то Бангладеше, формальный мусульманин, смуглый и коренастый, небольшого роста, с выпадающими волосами. Подполковник полиции ООН! Да мне ведь все равно, кем бы ты ни был. Никогда не думала о таком... жизнь намного веселей, чем можно представить!
Она не могла сдерживать улыбку, не могла не притопывать ногой в такт музыке, не могла не радоваться чудесному дню, родному городу, восторженной аритмии сердца. Некоторые пассажиры улыбались, глядя на нее, и она рада в кои-то веки поделиться не хмурым выражением лица.
Я влюблена, - сказала она себе, - почему бы не признать это? Воображаемый оппонент ответил это невозможно, неправильно, безнадежно. Знаю, - расплываясь в широкой улыбке, ответила бы она, - но меня это не пугает. Можно подумать, когда было возможно, что-то вышло! Все обернулось куда как невозможнее! Мечты о семье и детях никогда не были моими, мне нужно само чувство. Вновь ощутить пульс этой жизни, отбросить старый хлам и распахнуть сердце для новых впечатлений, новой жизни.
Она выпрыгнула из маршрутки и бодрым шагом пошла к бассейну, преодолевая желание бежать вприпрыжку. Как приятно – идти по городу и не опасаться, что можешь встретить ЕГО! А если встретишь – промямлить жалкое «привет», ведь больше нечего (и так было всегда!) сказать друг другу. Зато сердце будет скакать галопом, полдня не остановишь, будешь краснеть и бледнеть, вздыхать и ждать, надеяться на что-то и мусолить воспоминание об этой встрече еще восемь лет, забивать голову мыслями о своем ничтожестве, незначительности в его жизни! А он, который однажды преодолел расстояние в десять, да ну, в шесть километров, чтобы прийти к тебе на день рождения, осыпать комплиментами, а потом слинять, испугавшись твоего ума и променяв его на посредственность – стоил ли он этого? Ведь давно знаешь, что нет, так замолчи! Какой ужас! Хватит уже, надоело!
Давно... Господи, как же давно она не чувствовала в себе такой кипучей, бьющей через край энергии, такого желания жить! Хотелось крутиться волчком на месте, визжать и пить эту жизнь огромными глотками грязного городского воздуха, с пылью и гарью. Как она могла влюбиться в мужчину, которого никогда не видела? Виртуальное общение, милая, не требующая ничего любовь, легкая и приятная, доставляющая одни только радости. Никаких тахикардий и порванных нервов. Сердце бьется быстрее, но без неврозов, без истощений и измождений, бессонницы и потерь аппетита. Потому что не о чем волноваться, ничего не случится между ними, а потому так просто осчастливить себя этой любовью. Даже ему знать необязательно. И сердце открывать не страшно, когда уверена во взаимности. Она успела подзабыть это состояние, чтобы всерьез чего-то испугаться. И что, спама бояться - в интернет не ходить! Ни ревности, ни страха невзаимности или предательства. Ей не нужна перспектива. Только это чувство, только свежая кровь, новая жизнь. Сирано де Бержерак! Точно! Такие истории случались всегда – ведь влюбилась девчонка в этого носастого и страшного, читая его письма! А лорд Байрон сказал: ты не знаешь женщину пока не получишь от нее письма. Значит, он знает о ней больше, чем кто-либо, возможно больше, чем она может выразить. Так чем же плохи письма? Можно и в реальности пустить пыль в глаза. Многие обманываются и спустя десятилетия выясняют, что совершенно не знали человека, с которым прожили жизнь.
Во время плаванья она сочиняла письмо, но так и не смогла привести мысли в систему. Так много хотелось сказать, стольким поделиться! И тем приятнее, когда знаешь, что он всему рад. Однажды она написала недлинное письмо, так он ответил: «Я не удовольствуюсь таким коротким посланием. Твои письма никогда не наводят скуку, и я радуюсь длинным куда больше, чем коротким. Пиши больше, делись большим, люби больше!» И она готова делиться всем, что лежит грузом на сердце, всем, что приходит в голову в ту минуту, пока она сидит за компьютером, всем, о чем думала пару дней назад.
Она бежала на остановку, словно не проплыла полутора километров. Улыбалась прохожим и наслаждалась музыкой, хорошей погодой, выходным днем и этим давно забытым, нахлынувшем внезапно чувством. Она знает об этом человеке больше, чем знала о тех, кого удостаивала этим даром раньше. Только тех знала лично, но это не помогло им стать ближе. Господи, как надоело об этом помнить, мучиться! Теперь есть о ком подумать.
Маршрутка подошла довольно быстро, и Мэл даже удалось занять место, так что домой ехала с комфортом и с той же «Шакрой».
«Я давно не видела себя такой счастливой, - писала она, проглотив винегрет и тарелку супа, - я не узнаю себя! И все из-за тебя... - подумав секунду, она конкретизировала: из-за твоих писем и любви, которая дает мне столько сил, тепла, энергии и вдохновения. Спасибо тебе за самый факт появления в моей жизни».
Письмо заняло два листа и весь ее вечер, но это приятные хлопоты. Когда нечего писать, она не знала, куда себя деть.
Он писал из Куала-Лумпура, из Денпасара, и снова из Дили. Писал, в какое время куда приезжал, в каком отеле останавливался, с какими приключениями разыскивал интернет-кафе, чтобы получить ее письмо и отправить ответ. Камера осталась в Тиморе, когда он улетел в спешке, получив известие о болезни мамы, поэтому не мог поделиться местными красотами. Зато прекрасно их описывал, и ей нравилось читать его рассказы. Эти южные края, о существовании которых она едва подозревала, были для нее чем-то дивным и неведомым. Там всегда лето, все в майках и шортах, море совсем рядом. Особенно красивым казался остров Бали – фотки недолго посмотреть и в яндексе. Ее никогда не тянуло в теплые страны, она вполне комфортно чувствовала себя в родной, в прохладном полумраке наступающей весны, поэтому никакой зависти или желания попасть в эти райские места не шевельнулось в душе. Просто странно и забавно, что кто-то ей оттуда пишет. А еще она немного завидовала его одиночеству и самостоятельности. Она бы хотела так путешествовать: ни от кого не зависеть, идти, куда пожелает и планировать время по своему усмотрению. Но для путешествий у нее не то здоровье и не те средства. Ей действительно пришлось увидеть мир глазами этого незнакомого человека из южной страны, а для него в Бали, Малайзии и Индонезии нет ничего необычного. Видимо, он уже много лет работает в этом секторе. Бог с ними, с чернокожими людьми, с морем и солнцем, с непонятными статуями и такой же непонятной кухней. Ее радовала сама атмосфера дальних странствий, и когда читаешь о них не в статьях незнакомых людей, не в путевых заметках не пойми кого, а получаешь непосредственные сведения из первых уст, в почти реальном времени. В Джакарте плюс четыре часа от московского времени, значит и на Тиморе не больше пяти часов сдвига. Это давало более точное представление о его образе жизни. Она хотя бы узнает географию и пополнит информацию о других странах и народах, которыми никогда не интересовалась. Всей душой тянуло на север: нравились грубоватые нордические языки, прохладная интонация и даже северный акцент в английском. Но северяне на этом сайте не сидят.
Однажды она спросила, почему он решил написать именно ей. Или писал кому-то еще? Сама в нескольких словах обрисовала свой опыт общения с иностранцами и добавила, что если он не захочет отвечать на вопрос, она поймет. В следующем письме он написал:
«Меня нет на фейсбуке, потому что сайт не нравится. Я часто бывал на эклипсе, чтобы поддерживать свой английский, поместил объявления на всех уровнях, и что я нашел? Засранцев, которые развлекались отправкой порнухи на мое мыло. Если ты заметила, я оставил там предупреждение от 25го февраля, чтобы люди аккуратнее открывали свои ящики и не велись на поводу у вымогателей на операции папе \ мужу и проч».
Так это был ты! – воскликнула она мысленно и открыла страницу «эклипс» со своим объявлениям. В самый первый визит, когда оставила объявление, она обратила внимание на грамотно написанное и четко сформулированное предупреждение и подумала, что его оставил модератор. Если бы оно позиционировалось как объявление, возможно, она и сама написала бы этому человеку. Да, его имя в подпись.
«Музыка, иностранные языки, литература, спорт – сочетание показалось многообещающим, и я написал тебе сразу же».
Действительно, остальные ребята на сайте крайне вяло распространялись о своих интересах либо ввиду их отсутствия, либо плохого знания английского. Да и не во всех странах принято интересоваться многим. Можно сказать, это наша национальная черта.

* * *

Через десять дней радужный мир треснул. Еще накануне бенгалец испортил ей настроение, процитировав ее строки «мой мир стал таким тихим и пустым без тебя» и, добавив, что она поскупилась на выражение чувств. Вероятно, это всего лишь опечатка, ибо перед ее цитатой, он сравнивал подобные слова с неожиданно найденной водой в пустыне. Но где была опечатка, Мэл так и не поняла. Она удивилась, как сильно ее задели его слова. Для нее такое выражение чувств было крайне смелым. Вообще она только теперь заметила, насколько нордический она темперамент. Давно ясно, что бурное выражение эмоций ей несвойственно – они полыхали в сердце, но выплеснуть их легче в стихах и прозе, чем в открытых признаниях. Она замкнута и медлительна, необщительна, сдержана и порой слишком подозрительна. Общаясь с южанами, она осознала, насколько они другие, и как порой тяжело понять друг друга. Паточная пряность и солнечная искрометность ее раздражали. И вот каким-то чудом под влиянием бенгальца, она стала бросаться такими словами. От всего сердца. Без тени страха. Но словом можно ранить и даже убить – будто она забыла! И даже незнакомый человек может уязвить словами на неродном языке. Стало больно. Да с чего она вообще должна выражать чувства, и какие?! Виртуальные, как и вся их дружба. Ничего настоящего. Нет, глупости. По ту сторону монитора сидит такой же человек, способный думать и чувствовать, хлебнувший много страданий и надеющийся найти утешение в общении с ней. По проводам плыли его добрые слова, фотографии, песни, впечатления, описания. Это можно и выдумать, по интернету все только и делают, что врут... но как-то очень точно и естественно его истории складывались в единую картину, да и кому надо впустую тратить время на огромные письма к незнакомке, когда в жизни полно других удовольствий? Она не видела смысла во вранье, к тому же, он нашел ее не на сайте знакомств, а там, где пытаются учить английский, и писал даже не зная, какого она пола. Ей противна мысль, что он может врать, и она в это не верила.
Она написала, что такое выражение чувств более чем достаточно и немного жестко (но при этом завуалировано) добавила, что и этого можно было не выражать. Впредь она будет осторожнее.
Проснувшись, она долго ворочалась, не желая встать слишком рано, да и само пробуждение было неприятным – дышалось тяжело, и нервы звенели. Повалявшись с полчаса и поняв, что больше не уснет, она включила компьютер и нашла письмо. Ее вчерашнее замечание он проигнорировал, зато в конце написал: «Правда ли я твой дорогой друг? Но ты ни разу не спросила о состоянии моей мамы и как мне живется и работается в лихорадке с температурой. Может быть, я слишком многого жду?»
Какое-то время она переваривала последние строки. Нет, отвечать сейчас она не будет – пороть горячку не стоит, от этого никогда пользы не было. Лучше все как следует обдумать. Однако кое-что набросала:

1. Мне кажется, дружба заключается в том, что готов СДЕЛАТЬ для друга, а не СКАЗАТЬ.
2. У нас не интервью, пиши, о чем пожелаешь и обсуждай все, что хочешь, не дожидаясь вопросов.
3. Расспросы о здоровье бессмысленны, я не могу помочь тебе, а напоминание о проблемах вызовет только приступ жалости к себе.
4. Сужу по себе – ненавижу, когда кто-то спрашивает меня о здоровье или пытается изобразить сочувствие. Я справляюсь со всем сама и не требую повышенного внимания к своей персоне.
5. Я не знаю ничего о твоем образе жизни – с кем ты живешь, как питаешься, и как выглядит твой рабочий день.

Ей не стало легче, когда она высказала это себе, хотя обычно помогало. Голова болела, хотелось спать. Четыре часа все-таки мало.
Они с Иринкой договорились встретиться, чтобы купить кроссовки. Прекрасный солнечный день. Мэл облачилась в черное, глаза спрятала за темными очками и поехала к условленному месту. Когда она стояла у выхода, держась за поручень, шофер так резко затормозил среди проспекта, что ее развернуло, и она, не удержавшись на ногах, перелетела на переднее сиденье, сильно ушиблась и в очередной раз подумала, что день отвратный.
Покупать Ире кроссовки было процедурой малоинтересной и вполне предсказуемой. Она не знала, что ей надо и даже какого размера, стеснялась дергать продавца, и Мэл чувствовала себя обязанной вести переговоры за нее. Ну уж нет, не маленькая, пусть сама разбирается, - решила она, пытаясь отвлечься от своих мыслей. Ирка так ничего и не выбрала, пришлось идти по другим магазинам. Мэл таскала рюкзак с плавательным барахлом, надеясь позже пойти в бассейн, и груз успел ей надоесть: футболка снизу задиралась, лямки сковывали плечи в сочетании с джинсовой курткой, и как она ни старалась отрегулировать длину, комфорта не получилось.
Наконец найдя подходящую обувку, девчонки добрались до кафе. Голова все еще болела, и Иркина трескотня только добавляла страданий. Пару раз Мэл ловила себя на мысли, что в бассейн идти не стоит, но, во-первых, было бы обидно промучиться с рюкзаком напрасно, а во-вторых, дома нечего делать. Лучше поплавать. Тогда все будет хорошо, она знала. Стоит до воды добраться – все оттянет, полегчает. Голова пустеет, мышцы работают. Но сначала надо зайти в аптеку за пенталгином. А еще пополнить телефонный счет.
Она дала ему свой номер, когда он попросил. Точнее, на третий раз. Первую попытку проигнорировала, во втором письме уточнила детали – не ограбит ли его. В третьем, узнала, что через ООНовскую систему телекоммуникаций платят полбакса за минуту, и это сравнительно дешево. «Я могу поговорить с тобой раз в неделю в случае необходимости. Ты, конечно, будешь разочарована услышать мой голос».
Она хотела его слышать, но боялась, что он будет навязчив или, что она ничего не поймет с его акцентом или сама не сможет нормально говорить по-английски за отсутствием практики. И все-таки будь что будет. Навязчивым он быть явно не собирался, а пока болеет, не может приехать в офис, чтобы позвонить в удобное для нее время. Но когда-нибудь выздоровеет и позвонит. Если вообще не раздумает общаться с ней после того, что она напишет. А она напишет, ибо его упреки причиняют ей боль, и обойти такие слова она не в силах.
В бассейн опоздала, забыла резинку для волос и никак не могла упаковать их в шапочку, провозилась дольше, чем обычно и чем рассчитывала. Плавала вяло, но с удовольствием. Голова прошла, вероятно, не от пенталгина, а от кровоснабжения. Мэл сбилась со счета, но знала, что рекордов не установила, если вообще добрала норму. В конце заплыва впервые в жизни свело ногу от резкого, неудачного движения. Не день, а сплошная вялотекущая, мелкопакостная дурь.
Полежав в сушилке, пока не вспотела, и почти высушив волосы, она оделась и пошла на остановку, видя, как оборачиваются прохожие. Но сознание собственной привлекательности радости не доставляло. Она ощущала себя красивой с улыбкой на устах, в тот самый день, заподозрив в душе забытое чувство. Господи, надо же быть такой дурой, принять за влюбленность виртуальную игру! Но боль настоящая, и этого ни с чем не перепутать.
Приехав домой, она долго не садилась за письмо. На некоторое время даже заснула и, восстановив силы, включила компьютер. Написала много. Гораздо больше пунктов, чем утром. Написала, что для сохранения дружбы иногда лучше некоторые жалобы оставлять при себе, ибо каждое разочарование – трещинка в отношениях. Однажды таких трещинок наберется тысяча, и они расколют на части хрусталь дружбы. А если не высказывать некоторые разочарования – трещина расползется только по сердцу, а оно, оказывается, куда крепче дружбы. Оно вообще очень даже ничего по сравнению с хрупкостью отношений. Это как бы между прочим, не относя к ситуации, но в контексте выходило, что именно к этому сравнение и упомянуто.
«Я отказываюсь от сопливых обращений, чтобы не быть обязанной, - написала она отдельным абзацем, - ни к чему было употреблять их изначально. Теперь будет проще – по имени. Ты намного старше меня, и мы действительно слишком разные. Не стоило позволять себе так много и теперь приношу извинения за бездумное поведение. И не следовало забывать о моей однажды выбранной тактике в общении – держать дистанцию при любых отношениях. Я стала слишком свободной и сентиментальной под твоим влиянием, пора взять себя в руки».
Она перечитала письмо, и ужаснулось его холоду. Вместо «мой дорогой друг» - «приветствую». А вместо прощальных «искренне твоя» - безликое «береги себя». Даже ни разу не назвала по имени. А как теперь обратиться к нему «дорогой друг», если он сомневается в качестве ее дружбы? Или самой называться другом, если не вписывается в его представления о друзьях?
Вот и все, - отправив письмо, озаглавленное «Через полуоткрытую дверь», подумала она, - история завершается. Красиво, волнующе, масса новых впечатлений, знаний, чувств... хорошо, что было. Просто опять обидно и больно. Оказалось, даже виртуально открывать сердце и получать упреки больно. Теперь придется это окоченевшее сердце опять закрыть, а поскольку поток уже начал сметать все на пути, сразу сложно и клаустрофобно. Она почти физически ощущала удушающую силу своего сердца, с каким усилием тянутся назад створки, как становится темно и жарко, и будто пыльно, не хватает места.
Может, так даже и лучше. Теперь времени достанет на все, а то только и строчишь письма, читаешь и перечитываешь его, думаешь, что и как ответить, а на неродном языке тяжелее, как бы хорошо его ни знала. Да еще переводить песни с русского на английский, поясняя все идиомы и поговорки. Однако появилось ощущение, что отточила свои лингвистические навыки так остро, что ими впору вскрывать консервные банки. Только представить, что она лишится интересного общения, которым ее избаловали, что языковая практика захлопнется, как ее разочарованное сердце... а ведь и она может что-то дать ему, чем-то поделиться, чему-то научить, что-то открыть, чем-то порадовать, удивить или чем-то помочь. И сколько раз он благодарил ее, с какой теплотой воспринимал каждый жест, каждое слово. Теперь все оборвется, просуществовав полтора месяца (он помнил дату начала переписки и напомнил ей, что немало удивило). А размышления о рок-музыке, которые она писала по-английски специально для него? Кому они нужны? Двенадцать листов уже написано, не удалять же...
Перед сном выпила стакан вина, чтобы успокоиться. И даже повеселела. Как будет, так и будет. Это не «Одиночество в сети», когда Якуб разнес сервер в Познани, чтобы Ева не получила его сообщение. Мэл не читала этой книги, только смотрела фильм, наводящий скуку до переписки с бенгальцем и показавшийся интересным спустя месяц. Надо бы почитать, почему все этой книгой восторгаются? Видимо, находят в ней себя. Возможно, теперь найдет и она.
На следующее утро пришел ответ под названием «Нехрупкая дружба».
«Когда наступают тяжелые времена, меня атакуют со всех сторон, - писал он. - В одном из писем ты говорила, что если находишь интересного человека, то избавиться от тебя тяжело. А теперь ты пытаешься избавиться от меня. Но это будет невозможно, потому что я отношусь к нашей дружбе не как к хрупкому хрусталю, а как к прочному и дорогому бриллианту, который я по глупости иногда роняю или обращаюсь с ним небрежно, но это неумышленно. Мне нечего возразить на твои умно изложенные и прекрасно сформулированные тезисы о вопросах, касающихся здоровья, но...»
И по каждому написал уточнения и опровержения. Это значит, нечего возразить? Они были также умны и прекрасно изложены. Не с чем спорить, и она лишний раз убедилась, как грубо и бессердечно было писать ему то, прошлое рассуждение. Он растаскивал ее письмо на цитаты и по каждой выдавал еще абзац – вдумчивый, правильный, корректный и прощающий все глупости.
«Я был шокирован, прочитав: «Я отказываюсь от своих сопливых обращений, чтобы не быть обязанной...». Прошу тебя еще раз обдумать это и изменить свое решение. Хоть ты и младше на тринадцать лет, у меня ощущение, что ты намного более зрелый человек, чем я».
Подпись – стоящий перед полуоткрытой дверью.
Господи, какая же я дрянь, - думала она. Слезы наворачивались, сердце переполняла безотчетная нежность к этому незнакомому, но ставшему таким родным за последнее время человеку. Почему она всегда все портит? Неужели нельзя было выразить недовольство мягче? Или эта телега, что друзья никогда не выполняют ожиданий («но ведь от лучшего друга я могу ожидать большего, разве нет?»). Или высказывание, что некоторые обиды и упреки лучше оставить при себе, дабы сохранить отношения. «Хорошо, - отвечал он, - как бы я ни был разочарован или даже оскорблен, я никогда не дам тебе знать». Разумеется, ее это не устраивает. Чего она добилась? Дружба – это честность. Что это за отношения, которые бьются от каждого слова? Значит, они и гроша не стоят. Нет уж, давай все честно... тогда зачем было это «при себе»?
«Я привыкла к боли и все приму как надо. Это никак не отразится на нашей дружбе, ничего не бойся. Может быть, указывая на мои недостатки, ты научишь меня любить. Я уже писала, что едва ли кого-то люблю, я инвалид в этом. Ты научишь меня не быть бессердечной и безразличной к людям, научишь любить человечество в целом и каждого в отдельности, как умеешь сам. Однажды благодаря тебе я стану лучше, чем есть.
Неужто я так ничему и не научусь и буду наступать на старые грабли! Одним неверным словом или глупым поступком разрушать прекрасные отношения, причинять людям боль, обращаться с их сердцами, как со старым хламом?» Она давно увидела в себе такое: порой ей нравилось делать людям больно и давать им понять, как больно ей.
«Нет, дорогая, ты еще не наступила на грабли, - писал он позже, когда получил русский аналог английской пословицы про реку, в которую дважды не входят, - мне очень понравилась версия про грабли! У нас есть похожая: тот боится яркого заката, чей дом однажды сгорел. Но ты боишься увидеть грабли на расстоянии! Нет, ты даже граблей не видела, а только фотографии
С одной стороны он прав, они в разных концах света и друг друга лично не знают. Но с другой, он не понял, что она имела в виду возможность открыть сердце. Не понял, что она опять захлопнулась в себе. Теперь она не заставит себя назвать его другом или предварять письма эпиграфами из песен, заикаться о своем счастье, о новом состоянии... нет, те времена прошли. Это хороший урок. Надо быть аккуратней со словами. Действительно, она бросала их слишком небрежно, она виновата перед ним, а не он. Видя такое обращение, он вправе ждать большего, как ждут от настоящего друга. А она не умела им быть, и наслаждалась дружбой и даже любовью, пока самой было хорошо, пока от нее не требовалось даже простых слов сочувствия или безыскусного интереса. И все-таки хорошо, что он ее простил и не прекратил общаться, по-прежнему говорит, как любит ее и находит в каждом письме кладезь мудрости, знаний, поэтики, философий.
Все отлично, но не как прежде. Дверь так и осталась приоткрытой, сердце запечаталось вновь. Он, казалось, тоже стал чуть сдержаннее, но ненамного и то, вероятно, потому, что улавливал ее настроение, а не потому, что она причинила ему боль. Он об этом молчал, как и собирался. Как бы она ни просила его потом о честности, первое слово дороже.
Никаких граблей не было, она себе накрутила в очередной раз. От безделья, пустоты и тишины. От неумения жить и любить. Остается надеяться, что это не самая непостижимая наука, раз уж оказалась столь умна в других сферах. Только самого простого сложные люди вроде нее избегают. И кто-то еще решается достукиваться до таких!

 

Часть вторая

 

Алисе нравилось бывать у Мэл. Она решительно не знала, куда податься солнечным субботним днем и поехала кататься. Мэл всегда ей рада, и в искренности этой радости сомнений не возникало. Они не были подругами со школьных или институтских времен, подругами по фитнесу или по бассейну. Они знакомы не так давно и еще интересны друг другу.
Мэл только что проснулась и была дома одна.
- А где твои? – спросила гостья.
- На заднем дворе, - последовал ответ.
Отец Мэл обиходил клочок земли за сараем, сделал качели, хорошую лавочку, и семья часто проводила время там. Сарай отгораживал «фазенду» от двора, хотя настоящего забора построить не могли. Но привыкшим проводить лето в пятиэтажном восьмиподъездном доме у дороги и этот участок казался райским наделом. Маме есть где повязать, племяннику – порезвиться, а папа все время копался в гараже. Приятно выйти, когда есть куда, и не мельтешить под окнами дома.
В квартире солнечно и немного душно. С улицы доносится треск секатора, поэтому все окна закрыты. Шумы действуют на Мэл раздражающе, и она легче стерпела бы духоту.
- Кофейку хочешь?
Алиса расположилась за кухонным столом, навалившись на него, по-кошачьи выпрямляя спину.
- А есть что попрохладнее?
- Кола есть, - Мэл достала из холодильника бутылку и поставила на стол вместе с высоким стаканом, - но себе кофейку сварю. Надо проснуться.
- Да не вопрос! – Алиса налила себе колы и с наслаждением выпила сразу полстакана. – Ты такая странная потому, что проснуться не успела или случилось что?
- А я странная? – Мэл повернулась к ней. На неразглаженом спросонья лице удивление.
- Есть немного.
И дело не только в сутулости и шаркающей походке, словно ее клонило к земле, не только в бледном лице и утрированно осторожных движениях. Дело во взгляде. Мэл смотрела исподлобья, бычась и хмурясь, но Алиса не приняла это на свой счет, хотя такая мысль невольно закрадывалась. В самом взгляде чувствовалось не раздражение, а, скорее, отрешенность.
- Видать, со вчерашнего не отойду.
- А что было вчера?
Молчание. Кофе зашипел. Мэл выключила конфорку, процедила кофе из турки в кружку, в которую уже успела насыпать сахар. Алиса потягивала колу, не считая нужным торопить подругу. Если Мэл скажет, что не хочет говорить – такое в порядке вещей. А если захочет – продолжит сама.
- Фарид письмо написал.
- Ну, он каждый день пишет! – рассмеялась Алиса, и Мэл засмеялась вместе с ней. Поставила кружку на стол, села напротив. Улыбка задержалась на ее лице, не желая исчезать совсем.
Написал о своих горестях, как и обещал пару месяцев назад. Помнишь, я говорила, что сама предложила дружеское ухо? Точнее глаз...
- Помню. И что, все так страшно?
- Да больше неожиданно. Если бы хоть заранее написал: сегодня я расскажу тебе все! Но нет, обрушил на меня это как не то, что снег на голову, а даже не знаю, с чем сравнить. Во всяком случае, снег такого впечатления не производит, - Мэл медленно размешивала сахар, громко стуча ложкой о керамику кружки.
Хлопнула входная дверь. Кто-то зашел и опять вышел. На мгновение воцарилась тишина и неприятный сквозняк.
- Так что я вчера весь вечер была в ауте, смотрела «Маску», «Ловушку для родителей», не знала, куда себя деть. Так хотелось от этого избавиться! От чужого горя, на которое сама напросилась. Выкинуть из души, не допускать до сердца, не переваривать! Одна радость, он опять куда-то укатил – в оставшиеся районы, видимо, в которые не поехал тогда, из-за болезни мамы. И вернется только через неделю. Не пришлось отвечать сразу, есть куча времени, чтобы все обдумать. Еще одна сломанная жизнь, исковерканная душа и по всем земным законам несправедливо. И жалко его...
Алиса заерзала на стуле и потянулась за бутылкой колы. Хотелось воскликнуть: «Да что же он тебе сказал-то?!», но она проявляла чудеса терпения.
- Началось это позавчера, когда он прокомментировал мой стишок... в общем, писала о себе, а он понял, как от лица Бога. Комментарии его не то, что богохульные, но неприятно. Больше даже из-за того, что мое творение можно так истолковать. Жалею, что не написала заголовок: «Обо мне». Я сказала, что мы в религиозном плане очень разные, и я не собираюсь никого ничему учить и что-то навязывать. Вообще старалась избегать этой темы, но, видно, не выйдет. Короче, написала, что никогда не избираю подтекстом религию и Бога, это слишком важно и даже в качестве образов не стала бы с этим играть. Призналась, что его слова меня из колеи выбили. У всех вечно претензии к Богу, а сами и шагу не сделали Ему навстречу. Этого я уже не писала, ислам для меня загадка. Христос наземного счастья никому не обещал, нам-то все понятно, а что Мухаммед плел – знать не желаю.
- Значит, у него претензии? – Алиса решила направить подругу в нужное русло. Ей всегда нравилось слушать ее рассказы, говорит Мэл интересно и живо, но впереди маячил, судя по всему, целый экшн, и многословность подруги оттягивала время.
- Ну да, аж до проклятий. Я уверена, что Бога мы понимаем по-разному, и он исчерпывающе выразил свое отношение в комментарии к моему стиху, но все-таки больно. Если б я его отца оскорбила – ему бы тоже стало больно, правда ведь?
- Ясное дело!
- Ну вот, он дико извинялся в следующем письме, дескать, кто я такой, чтобы совать нос в твои прекрасные стихи и еще дерзать что-то комментировать, и оценивать. Мол, только человек создающий может оценивать творения других, а я ничего создать не могу, поэтому надо было молчать. В общем, понял меня совершенно неправильно – будто я обиделась на критику, а не на богохульства. Ох, как сложно все выразить на неродном языке так, чтоб понял человек, для которого этот язык не более родной! Мне и про стих казалось, я высказалась предельно ясно, и заглавия не нужно. Почему мужики вечно так толкуют и сами так пишут – если «Я», значит от лица кого-то?! К чему эта сложность, эти дурацкие истории? Почему нельзя просто о себе, честно и откровенно? Я – это я, как ни банально. Ну ладно. В общем, извинялся, обещал, что в последний раз все портит своими словесами и больше никогда даже не заикнется. «Но знаешь, почему я стал таким психопатом? – пишет, - я объясню».
Она тяжело вздохнула, встала, взяла пустую кружку и поставила ее в раковину.
- Хочешь, поедем и проветримся? – Алиса вклинилась в образовавшуюся паузу.
- Думаешь, стоит? – Мэл улыбнулась.
- Тебе решать. Но может, развеешься чуток. А может, и после рассказа легче станет. Свои-то боли в себе не унесешь, а чужую - вообще мрак.
- Да вот я и думаю, правильно ли это – чужие тайны разбалтывать...
- А это тайна?
- Не знаю. Но я бы о таком кому попало не сказала.
- В любом случае, мы с ним в этой жизни вряд ли пересечемся, а если и случится, я тебя не выдам.
- Спасибо, - улыбнулась Мэл, - вчера меня все ужасно удручало – думаю, и ведь не расскажешь никому, и писать об этом не хочется, а избавиться надо. А не знаю как. Все обычные способы не сработали.
- Утро вечера мудренее, теперь все работает.
- Да, пожалуй. Дура, досиделась допоздна. Из бассейна приехала, отлеживалась долго, комп не включала – боялась мусульманские бредни прочесть. Потом включила и просто музыку слушала. Потом ящик открыла, смотрю – есть письмо, пробежала – слава Богу, без наездов, но огромное, читать не стала, сперва в главном удостоверилась. Вот тебе и сюрприз! Алис, просто такие личные вещи, я вообще не знаю, как начать...
- Я заметила, - буркнула Алиса, - ты меня уж заежила своими отступлениями, чесслово! Ну хошь, дай письмо, покопаюсь в лингве, пойму как-нибудь.
- Как-нибудь не надо, - усмехнулась Мэл, - нет, там уж слишком все подробно, много, долго... лучше я сама. В общем, начал с того, что у него было тяжелое детство, о чем я и так догадывалась. Он младший из 11 братьев и сестер (при этих словах Алиса присвистнула), после его рождения у мамы развился целый ряд недугов, в чем он и считал себя виноватым. Отец тяжело заболел и вскоре умер. Он был важной шишкой в правительстве, но ввиду тяжелейшей бюрократии это самое правительство не обеспечило его пенсией, и семья долгое время голодала. Тогда же Фарид продал за бесценок свои художества и напечатал несколько рассказов, чтобы спасись от нужды.
- У нас бы такое не помогло, - покачала головой Алиса.
- Я ему писала об этом, но там совсем другое отношение к талантам. Им не завидуют, ими восхищаются, и если у тебя есть какая-то Богом данная – так и пишет – способность, никто никогда не станет тебя притеснять, а чуть ли не на руках носят.
- Вот здорово! А какая, например, способность?
- Например, к сочинительству музыки или стихов. Музыки особенно, они народ музыкальный. Он сам играл на радио с 1993-го до 96-го. В общем, знавал тяжелые времена. Я когда про отца его читала, аж сердце защемило, хоть у нас такое сплошь и рядом, талантливые люди с голоду умирают, а некогда страна ими восхищалась – актеры, спортсмены...
- Ты ему об этом пишешь?
- Конечно! Пусть знает, тем более меня так коробит, что само рвется. Вот и нашла с кем поделиться!
- И как он воспринимает?
- Ужасается. Не верит. Наивный до ужаса. У них все настолько по-другому: пришел на радио парень с гитарой и Богом данной способностью – играй, милый! А на наши радиостанции каждый день присылают по две тысячи демо-записей, которые сразу выбрасывают, хорошая музыка по подвалам, а по телику фанера, по радио попса и пошлятина. О живых выступлениях и говорить нечего, кому оно надо... а ему это все невероятно. Да и фанера – чисто русское явление, даже попсу никак не характеризует – зарубежная живьем играется. И этих Богом данных способностей к сочинительству музыки и стихов у каждого мальчишки подзаборного, а толку нет, не нужны на нашей земле таланты.
- А наша земля ими богата, потому и не нужны. Обесценились...
- Нам-то ясно, а ему не объяснишь. Призывает страну из пепла поднимать своими талантами, а все мои объяснения и обвинение его в наивности и незнании нашей страны ему ленью кажутся.
- Ну вы хоть не перессорились из-за этого?! – рассмеялась Алиса.
- Слава Богу нет, хоть порой горячимся, - Мэл усмехнулась, - хорошая зарядка для хвоста. Кто бы мог подумать, что я столько о своей стране могу рассказать, да еще и по-английски! Наконец когда до него все дошло, и он обещал больше не совать свой нос в наши дела, написал, что я куда больший патриот, чем он, ибо чувствуется в каждом письме боль и скорбь за страну родную. Я думала, только злость и желчь... ну да ладно, опять я уехала!
- Женская логика!
- Потому и не возвращаешь меня к нити событий! итак, в институте он был занят самосовершенствованием и посещал все внеплановые занятия, какие только успевал. Серьезно, когда он перечислял – раньше, не в последнем письме - я почувствовала себя такой лентяйкой! Так и написала ему, что во время студенческой жизни моей заветной мечтой было прийти домой и завалиться спать. А он занимался боксом, футболом, плаваньем, настольным теннисом, бегом и даже умудрился собрать призы по всем этим видам спорта. Никогда не тратил время и силы на бессмысленные забавы вроде шашек, крикета, видеоигр и карт, а с детства умел использовать каждое мгновение для саморазвития и изучения всего, что сделало бы его готовым к любой ситуации. Гитара, драма, фотография, живопись, литература, политика, военные дисциплины, первая помощь, обучение спасателей... я всего не вспомню!
- Молодец мужик! – одобрила Алиса.
- Да уж, мне таким энерджайзером не стать, о чем я и написала, посыпая голову пеплом – я, мол, такая ленивая балда, что с трудом понимаю, почему мои энергичные, эрудированные, талантливые и многогранные друзья со мной общаются. И написала, какие вы у меня замечательные. В следующем письме он сказал, что я преподала ему хороший урок, так как он по глупой гордости перебрал все свои регалии и заслуги, но в итоге лишь брался за все, а толком ничего. А ты, мол, такая молодец, о своих достоинствах умолчала, зато подчеркнула оные в друзьях. Великолепно! Я, дескать, не зря зову тебя ангелом. А мне действительно стыдно стало, что я такое ничтожество и ничего не умею, хотя для русского человека типично интересоваться многим и преуспевать. В общем, в институте он в отличие от нормальных людей дурака не валял, а многими делами занимался. Во вчерашнем письме он вернулся к этому вопросу несколько в иной плоскости...
Опять хлопнула дверь. Теперь кто-то вернулся на более продолжительный срок.
- Пора удирать, - констатировала Мэл голосом Масяни, - пойдем пока в мою берлогу, а там видно будет, может и проветримся.
- Проветрились бы на фазенде, - сказала мама из прихожей, - мы пока пообедаем.
Мэл вопросительно посмотрела на подругу, и та неопределенно кивнула, пожав плечами.
Яблони и вишни еще не начали цвести, но трава стала такой ослепительно яркой, что не хотелось примешивать белый цвет. Мэл прихватила бутылку колы со стаканами, и девчонки расположились на широкой лавочке. Чуть впереди два темно-зеленых столба, между ними самодельные качели с широким сиденьем из ДСП.
- Хочешь, покачайся, - предложила Мэл.
Алисе очень захотелось, но она засомневалась, что услышит продолжение рассказа.
- Тогда вместе покачаемся, я тоже не отказалась бы.
- А веревки выдержат? – недоверчиво покосилась на крепления Алиса.
- Еще бы! Они такими узлами затянуты и на таких крючьях – надежно как скала!
- Твой папа говорил то же самое про гамак, однако ж ты с него навернулась, - напомнила Алиса.
На лице Мэл появилась гримаса. Гамак висел на ее балконе, и в течение десяти дней кто только в нем ни раскачивался. В инструкции говорилось, выдерживает вес до ста килограмм, но хоть Мэл и весила в два раза меньше, гамак сорвался с кольца, и приземление на жесткий пол еще три недели отдавалось болью в спине. Упав тогда, она испугалась, что ее парализовало – не могла встать минут десять. Позвать на помощь тоже не могла – в комнате орал магнитофон, а дверь была закрыта.
- Но гамак делал не папа, так что он за него и не отвечал, - нашелся ответ, - он просто в подтверждение своих слов залез в него на следующий день и не шлепнувшись заявил, что я все выдумываю, гамак просто перевернулся...
- Тогда бы ты упала на бок или на живот, а не спиной, - хмыкнула Алиса, начав медленно раскачивать качели.
- Да, папан бывает уперт! Но на этих мы уже вдвоем качались, да он их сам делал, не боись.
Они без труда поместились вдвоем на качелях, и Мэл продолжила повествование.
- Он был так занят, что на девушек времени не хватало. Когда уже преподавал в универе, на него положила глаз дочь вице-канцлера, Линда. Как он пишет, ей очень нравились мои доклады и выступления. Она моложе его на 11 лет и предложила пожениться.
- Она?! – Алиса подпрыгнула на качелях.
- Да. Причем он пишет об этом так, словно ничего необычного тут нет.
- Я-то думала, восточные женщины забитые тихони, в рабском подчинении у мужа, скромницы...
- Я тоже так думала. Похоже, все иначе. Бабы жгут: когда он отказался, ее отец написал письмо семье Фарида с этим предложением.
- Охренеть!!! – почти закричала Алиса. – Ну послали тебя – иди! Нет, еще письмо семье??
- Вот такой балдеж, - усмехнулась Мэл, - если б у нас так, всех парней переженили бы, учитывая идефикс наших девок.
- А какие наши парни теплые, так и не отказались бы – неудобно человека обижать... - рассмеялась Алиса.
- Ну, так вот. Разумеется, мама лучшей партии для сына и не желала, все братья-сестры насели, он год артачился, потом все-таки решил жениться. Но не сразу, потому что относился к Линде, как к племяннице.
- Хм, одиннадцать лет не такая уж большая разница...
- Пожалуй, но если она совсем ребенок? Тут от человека зависит. В общем, встречались они два года до свадьбы и даже не целовались. Он сам так решил, я особо в подробности не вдаюсь, много личного понаписал. Признаться, не ожидала таких откровений.
- Ну вообще здорово, если и среди мужского пола остались такие. Или это у мусульман так положено?
- Он говорил, что не слишком религиозен. А на счет этого писал: я знаю, глупо звучит, но я так решил. Если думает, что глупо звучит, значит у всех остальных вполне себе принято, как я поняла. Короче, после свадьбы выяснилось, что у нее какая-то редкая болезнь – ни матки, ни фига, даже месячных никогда не было, и она мало того, что не может иметь детей, но и как жена никакая. Это если коротко.
- Прикольно! – Алиса опять присвистнула. – А сказать ему она не посчитала нужным?
- Вот я тоже не понимаю. Чего добивалась? На лжи построить отношения? Никто ничего не сказал, сюрприз сделали.
- Во, попадешь-то...
- А, «Даун-хаус» еще вспомни! – Мэл невесело усмехнулась. – Все-таки, она – дочь вице-канцлера, явно не по материальной нужде замуж надо. Значит, любила. А если любила – почему не сказала? Чтобы женить на себе, а там никуда не денется?
- Но отношения могут треснуть или вовсе разрушиться, - нахмурилась Алиса, - а доверие? И они до сих пор женаты?
- Да. Отец Линды пообещал, что найдут суррогатную мать, будет киндер из пробирки, Линде сделают операцию... через два года, дескать, все будет. Он ждал пять, но так ничего и не вышло. Линда сошла с ума и теперь, когда он ее навещает, набрасывается на него. Он не разводится, но обособился от них. Я почему-то сразу почувствовала, как только начала с ним общаться, что он словно бежит от чего-то. Представь – годами жить в чужой стране, не видеть близких, родных, друзей? Последних у него почти нет, братья, сестры и даже мама любят его потому, что он им материальную пользу приносит – так ему кажется, хотя я надеюсь, что он ошибается. Да еще обезумевшая жена и ее важный папа. Никогда не писал, что скучает по ком-то или даже по стране. Когда про любовь говорили – много понаписали на эту тему – признался, что никого не любит кроме родной страны, родного языка и своего нового друга. То есть меня. Хотя про маму однажды очень трогательно писал – когда я про здоровье-то не спрашивала. Вернулся, дескать, в этот Тимор и могу только деньги отсылать на лечение мамы, но я бы очень хотел сам за ней ухаживать... они к семье очень трепетно относятся. Пишет, даже если ты знаешь, что твоя мать не совершенство, она все равно самая лучшая, правда?
- Нет, не правда, - вздохнула Алиса.
- Вот я тоже не могу согласиться с ним, но отвечать не стала – вопроса не было. Моя мама – совершенство, и большего желать нельзя. Если бы она была другой, если бы она меня не любила – как я считала бы ее самой лучшей? Вряд ли. Да и есть примеры людей, которые охотно выбрали бы себе других родителей.
Какое-то время они сидели молча, слушая тихое поскрипывание канатов о железные крюки. Качаться здорово: теплый ветерок создавал ощущение полета и через некоторое время словно до сердца добирался – так оно легчало, словно вся горечь с ветром унеслась.
- Ты пока не отвечала?
- Нет, говорю же, вчера только переваривала. Сегодня все кажется менее тяжким. Столько надо сказать, что ужасаюсь...
- Начни писать, пока есть время, - посоветовала Алиса, - а то в последний момент не соберешь мыслей.
- Дело говоришь, но мне пока не хочется опять в это погружаться. Надо немного отвлечься.
- Тут праздники, День Победы, с семьей побудь. Может, шашлык пожарите.
- Скорее всего. Надо себя к делу пристроить, чтоб об этом пока не думать, мысли не собирать до того, как писать начнешь – бессмысленно, по опыту знаю. А без него стало так непривычно и пусто. Хотя он снабдил меня пищей для размышления, и по нему не скучаю, но все равно, жду письма на автомате.
Качели постепенно остановились и Мэл первая спрыгнула. Алиса еще какое-то время сидела, покачиваясь и притормаживая кроссовками по земле.
- И все-таки одна мысль не дает мне покоя, - Мэл тяжело вздохнула и посмотрела на подругу, - но не знаю, стоит ли делиться с ним. Недавно прочла в одной книге, кто-то из наших святых сказал: если сам Господь велит тебе сделать что-то, но твое сердце не может сказать этому «аминь» – не делай, Богу не нужен поступок как таковой, Ему нужна твоя гармония с Ним. Сложно это выразить, да еще ссылаться на авторитеты... просто он напомнил эту мысль, хотя я ее и сама отметила. Сестры, братья, мама давили целый год, мама сказала, что его брак с Линдой – ее последнее желание. Я понимаю, как они относятся к семье, и что значат для него слова матери, но жизнь-то его и ему ее жить, а не маме. Стоит ли идти против сердца и губить свою, - она сделала сильное ударение на последнем слове, - жизнь ради кого-то? И если уж мама такая любящая – должна понимать, правда? Я не представляю, чтоб моя мама к чему-то меня принуждала, апеллируя к, так сказать, служебному положению. Это смахивает на шантаж. Когда против сердца идешь, всегда фигня получается. Вот не хотел жениться на Линде – не надо было. И дело не в том, что ни супружеской жизни, ни семейной, не в ее болезни, в которой она не виновата. Дело в человеке, которому уже не сможешь доверять, в любви, обернувшейся ненавистью, в подорванной вере в людей вообще. И в Бога. Разве таким было последнее желание матери? Разве хотела она своей глупостью и амбициями исковеркать сыну жизнь?
- Нет, так мощно ему все высказывать не стоит, - покачала головой Алиса, - если сумеешь помягче, а ты сумеешь – тогда можно. Ну а как насчет родительского благословения на брак?
- Так-то благословение – сам нашел, полюбил, привел, благослови, мама. А это...
- Ну да, - она усмехнулась, - и папаша этой Линды чем думал? Зачем дочь выдавать замуж так погано? Сам ведь мужик, не понимает что ли...
- Я вообще ничего не понимаю, Алис, - Мэл села на лавочку, - чем больше живу, тем меньше понимаю людей. Чем они думают? И думают ли вообще хоть иногда? Одно знаю точно: слава Богу, я не на своем опыте до этой мысли дошла и против сердца не пойду. Может, все эти разломанные жизни для того и нужны, чтобы хоть кто-то что-то понял? Эгоистично звучит, но иных объяснений просто не нахожу...

 
Читать далее: 1 2 3
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Актуальные темы
Рафаил Карелин

За что Господь нас терпит?
Рафаил Карелин

читать

Осипов

Ешь, пей, веселись душа моя
Профессор А. И. Осипов

читать

Спешите делать добро

Спешите делать добро
Архиепископ Иоанн (Шаховской)

читать

Что значит быть христианином?

Что значит быть христианином?
Николай Медведенко

читать

Преп. Иустин (Попович)

О духе времени
Преп. Иустин (Попович)

читать

Кураев А. В.

Господь сам приведет?
Кураев А. В.

читать

Кураев А. В.

Покаяние за Царя!
Ерофеева Е. В.

читать

Рекомендуем к чтению

Привяжите себя к Богу
Екатериа Васильева

Без труда не спасешься
Епископ Феофан

Вы молодая. Зачем вам Церковь?
Елена Шевченко

Я мама в кубе!
Дарья Мосунова

Нерожденная Оленька
Ольга Ларькина

Батюшка с чемоданчиком
Протоиерей Артемий Владимиров

Живите с Богом
Виктор Лихачев

Еще успеем
Протоиерей Николай Булгаков

Знамения Смутного времени
Алексей Любомудров

Западные влияния
Владимир Русак

Монах
Сергей Безбабный

Живу на святой земле. Капернаум
Елена Черкашина

«Будет шторм...»
Пророчества и предсказания о грядущих судьбах России

Явления из загробного мира
Проф. Знаменский Г.А. (США)

Авторские книги

Щтзвуки вечности обложка

Отзвуки вечности
Кира Бородулина

Впаутине обложка

В паутине
Кира Бородулина

Тихая охота обожка

Тихая охота
Сергей Шевченко

Валерий Медведев

Рында
Валерий Медведев

Дикарь обложка

Дикарь
Елена Черкашина