Авторские книги
Тихая охота. Сергей Шевченко

Данная книга целиком принадлежит автору. Копирование и использование, в каком
либо виде без согласия автора - строго запрещается. Все авторские права защищены.

 

< стр. 9 >
 

Однажды его свели с немолодым, прекрасно одетым человеком в роскошной машине с личным водителем. За словами "зовите меня Иваном Ивановичем" новый знакомый явно скрывал своё настоящее имя. Он поинтересовался у Звягина относительно неопубликованных произведений. Поскольку таковые имелись, "Иван Иванович" изъявил желание посмотреть оные, и, недели через две, ознакомившись с ними, выказал желание купить.

Предложенные "хорошие" деньги как всегда были, кстати. Поначалу Юрий не обратил внимания на условия и продал рассказы, выстраданные студенческими ночами на облущенном столе под выкрашенной краской для пола старой настольной лампой, которая невесть скольким студентам и перед ним, и после него дарила свет во мраке жизни.

Но со временем, когда Звягин увидел, что сделал "новый хозяин" с его творениями, то испытал такое чувство, какое испытывает родитель, видя изуродованных кем-то родных детей. Он не мог передать это чувство, высказать его. Не мог и терпеть. Недели две ходил сам не свой, скрипя зубами, и, проклиная себя за то, что сделал.

Фиктивный брак оказался не совсем фиктивным. Ещё когда они с Олей оформляли необходимые бумаги, то начали заглядываться друг на друга и "молодожёнка" предложила отпраздновать "бракосочетание" в узком кругу, который оказался настолько узким, что вместил только двоих: её и его. Начали праздновать в ресторане, а закончили - дома. Остаться до утра имел "законные" основания. Вроде бы всё нормально.

Расторгать узы Гименея, как обычно делают в подобной ситуации, Оля почему-то не спешила. Это было не совсем понятно, ибо Юрий на тех же "законных" основаниях мог оттяпать часть её имущества. Такое положение дел его вполне устраивало, и в ванной комнате Олиной квартиры появилась Юрина зубная щётка. Прожили несколько лет. Порядком привязались друг к другу.

Энергичная Оля оказалась кстати, в момент бума фильмов, когда не переставали гореть электрические дуги в кинорубках кинотеатров и голубые экраны ночи напролёт освещали миллионы комнат от коммуналок до роскошных особняков.

Спрос на сценарии явно превосходил предложение. Военачальники армии киношников гонялись за хорошей темой, которая на общем фоне могла бы не только выделиться, но и остаться в памяти миллионов соотечественников, а если повезёт, поразить и искушённого западного зрителя.

Поначалу у Звягина идей было много. Чтобы "воплотить запечатлеть их для потомков", истории и гонораров, он оставил работу на фирме и сутками солировал на клавишах ноутбука.

Оля была прирождённым менеджером. Дело пошло, как по маслу, которое теперь толстенным слоем "супруги" намазывали на белый хлеб, сдабривая то красной, то чёрной икоркой. Правда, для этого "жене" всё чаще приходилось "ночевать у подруги".

Творческий кризис взял за горло костлявой рукой безденежья в самый неподходящий момент. Окончательно опустошённый и подавленный Звягин смотрел на мир сквозь стеклопакеты евроокон. В голову лезла всякая ерунда, которая кроме раздражения ничего вызвать не могла даже у самого автора, не говоря уже о продюсерах. Не известно, чем бы всё кончилось, если бы случай не свёл Звягина с профессором Лощинским.

Они познакомились случайно в поезде и с первых минут общения поняли, что созданы для самого тесного творческого сотрудничества.

Вячеслав Эдуардович взялся поставлять полуфабрикаты идей, производимые светлыми студенческими головами.

Идеи шли в Москву по электронной почте, оплата по факту оседала на банковский счёт и материализовалась с помощью профессорской кредитной карточки. Колесо Фортуны набирало новые обороты.

Пищи для мозгов оказалось предостаточно, и Юрий снова погрузился в творчество, как подлодка в океанскую пучину. Платил Звягин своему работодателю исправно, иногда даже переплачивая на радостях.

Потрясающие идеи попадались очень редко, и их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Всё остальное присылаемое Лощинским, было хоть и сырым, но довольно свежим, заслуживающим внимания материалом, из которого Юрий лепил "свои шедевры".

Он быстро освоил написание сценариев и мог без труда конкурировать с маститыми авторами этого жанра, но... Как Оля не старалась, пристроить хотя бы один из них никак не удавалось. Приходилось прибегать к проверенному способу - продавать "с потрохами". Новоиспеченный "автор" получал гонорар, крошки от которого перепадали Звягину. Казалось, так будет продолжаться всегда.

Но однажды после очередной Олиной ночёвки "у подруги" утром следующего дня раздался телефонный звонок. Один довольно известный кинопродюсер назначил Юрию встречу.

В свалившуюся на голову удачу трудно было поверить. В работу брали его сценарий! Но самое главное - его фамилия будет значиться в титрах. Это - перспективы. Даже гонорар в два раза меньший полагающегося не смутил Звягина. "Всё окупится сторицей, - утешал себя Юрий, - они ещё ко мне в очередь выстраиваться будут!"

Справедливость восторжествовала! В качестве компенсации за недополученную часть гонорара, от Вячеслава Эдуардовича пошла та самая, отличающаяся от всего предыдущего серия рассказов. Старый стреляный волк Лощинский нюхом чуял удачу.

Если бы в рукописях значилась не то что контактная информация об авторе, а хотя бы его ФИО, Звягин бы вышел на него и работал бы непосредственно с ним. Но профессор всегда высылал только "голый" текст.

Из полученного материала Юрий делал новый сценарий. "Это будет настоящая бомба, - говорил он сам себе, - такого у меня ещё не было! Бомба не простая, а ядерная".

Звягин давно бы сдал сценарий продюсеру, однако... Бесконечные встречи, вечеринки, банкеты, презентации, юбилеи, выбивали из всяких графиков. Но и без них нельзя. Если не бывать на людях, начнут спрашивать: "Кто это?", скажут: "Мы его не знаем. Он не наш".

Чтобы закончить работу над "бомбой" нужно было несколько дней.

Юрий Звягин оторвался от раздумий. Голова ещё болела, но уже не так сильно. Захотелось картошки в мундирах и хамсы пряного посола. Захотелось так сильно, как тогда, в студенческие годы, в общаге.

Он спустился на первый этаж, где у плиты уже суетилась повариха, она же домработница, она же сторож, она же Петровна.

- Доброе утро, Юрий Олегович, - приветливо улыбнувшись, поздоровалась она и посмотрела на часы, - небось, опять всю ночь работали?

- Доброе, Петровна, доброе, - Звягин тоже посмотрел на стену за обеденным столом, - что там у нас на завтрак?

- Как вы любите: ветчина с оливками и картофельным пюре, круасаны, кофе.

- Послушай, Петровна, можно тебя попросить... Не в службу, а в дружбу, - Юрий умолк, что-то вспоминая, - сделай-ка, пожалуйста, картошку в мундире с килькой пряного посола?

- Пряного посола? - от удивления у поварихи опустились руки, и зашипела, коснувшаяся плиты ложка.

- Именно так.

- С картошкой в мундире проблем нет, а вот с килькой... в магазин нужно ехать.

- Я тебя очень прошу - сделай!

***

Яков откинулся на спинку стула и смачно потянулся, заложив руки за голову. Всё - рассказ готов. Можно отдохнуть. Если лечь спать, придётся час, а то и два ворочаться, но уснуть не получиться. Подобно бегуну, который только что пересёк линию финиша и не может остановиться, ещё какое-то время бежит, хотя в том уже нет необходимости, Яровой всё ещё оставался в рабочем состоянии.

Он выключил настольную лампу и ещё несколько минут сидел в полной темноте, пока глаза не начали различать предметы в комнате. Ночь была ясная, но лунный свет не проникал сквозь крохотные оконца из-за обилия растительности возле дома.

Яков вышел в сени, эмалированной кружкой зачерпнул из ведра воду, сделал несколько жадных глотков и твёрдо поставил кружку на подоконник. Стараясь не нарушать тишину июльской ночи, он вышел за калитку. Посмотрел вдоль улицы и, решив, что сегодня пойдёт гулять к лесу, двинулся вдоль ещё спящих домов.

Яровой шёл и думал о своих произведениях. Само слово, разбитое на составные части, как бы говорило, что они рассказывали ПРО вещи ИЗ переданных ему кем-то ВЕДЕНИЙ, то есть вестей. Но слово ВЕДЕНИЕ имело ещё один смысл: вождение, направление, сопровождение.

Он даже не пытался ломать голову над вопросом, кому и откуда предназначались вести, кто мог водить, направлять, сопровождать его в творчестве. Ему давалось, он писал.

Временами Якова посещали странные мысли: что будет с его работами, когда он перейдёт в мир иной. Может кто-то ими растопит печь, только и всего. Но на смену этим приходили другие помыслы: ты пиши, а всё остальное не твоя забота. И он писал. Писал и относился к каждой вещи, как к ребёнку: вынашивал, рожал, взращивал.

Скоро будет светать. В небольшом покосившемся домике зажёгся свет: это Кузьминична готовится доить корову.

А он пойдёт за околицу, будет вдыхать предрассветную прохладу, собирать гладкими голенищами хромовых сапог серебристые росы, встречать зарю.

Вдоволь нагулявшись, он ввалится в свою берлогу "усталый, но довольный" и будет дрыхнуть "без задних ног" до полудня, когда изнуряющий солнцепёк не загонит в тень "на обед" последнюю, самую стойкую труженицу полей.

Ещё позавчера Яков закончил прополку огорода и теперь имеет полное право спать, сколько захочет. Глинобитные стены надёжно защитят от умопомрачительного июльского зноя.

Он проснётся в двенадцать, а может и в час дня, спустится в погреб, достанет из лёдника берёзовый квас и будет осторожными глотками смаковать его, в который раз рассуждая: "А не сделать ли мне сегодня окрошку?"

Но наступит вечер, и Яровой опять усядется за письменным столом на старом стуле с круглым фанерным сиденьем, включит лампу и, ночь напролёт, будет странствовать в иных мирах, записывая увиденное.

"Ты влюблён в своё одиночество", как-то раз довелось услышать ему в свой адрес. "Это не так, - хотелось крикнуть в ответ, - одиночество непереносимо!"

У многих, если не у всех, есть тяга к необитаемым островам. Но не известно, что было бы с Робинзоном не повстречай он Пятницу.

Одиночество непереносимо! Но иногда, повинуясь какому-то внутреннему чувству, человек выбирает, казалось бы, более трудный путь - путь одиночества, и происходит необъяснимое: слова Омара Хайяма: "Ты лучше голодай, чем, что попало есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало", - для человека наполняются смыслом. Не лицемерным, не фальшивым, а подлинным, истинным смыслом. Он понимает, что так, действительно, лучше. Хотя на восхождение по этому пути нужно время.

Время, чтобы волком выть на луну. Время, чтобы зимний вечер, когда за окном истошно подвывает вьюга, был не просто долгим, а бесконечным. Время, чтобы бегающая по комнате мышь, воспринималась не как вредоносный грызун, а как живое существо, находящееся рядом.

Покинутый не только людьми, но и сном, человек нигде "не находит места", где можно было голову приклонить. Вселенная сжимается в песчинку, которая, попав в глаз, вытекает слезой.

Одиночество непереносимо! Как его можно любить? Это - вынужденная мера. Одиночество - это грань, которую нельзя преступать; это мера человеческого веса; это критерий истины; это путь к единению. "Одиночество непереносимо, поэтому я никогда не был один".

"Если бы одиночество, действительно, было прекрасным, им бы не "поощряли" за особо тяжкие преступления, заключая в камеру-одиночку".

***

Валерка позвонил поздно вечером, но Зимины ещё не спали.

- Я не поздно? - виновато поинтересовался он.

- Даже, можно сказать, рано, - Пашка нарочно придавал словам таинственность, - мы сегодня уже проснулись, но ещё не ложились.

Семенец не стал выяснять, что Зимин имеет ввиду, а сразу перешёл к делу:

- Ты что завтра делаешь?

- В гараже хотел порядок навести, с Ленкой на рынок сходить. А что?

- Может, прошвырнёмся в Сосновку? Мы всю округу исколесили, а по "местам боевой славы" почему-то не прошлись. А там ведь и помещичий дом есть, и усадьба твоего Ярового.

Павел призадумался. Действительно, было непонятно, почему до сих пор они обделяли вниманием Сосновку.

- Не думаю, чтобы там было что-то интересное: в помещичьем доме не-то склад, не-то мастерская. Кто нас туда пустит? Дом Ярового - послевоенной постройки. Что в нём может быть?

- Поищем возле дома.

- Ярового?

- При чём тут Яровой? Погуляем по усадьбе. Что если помещик, опасаясь красных комиссаров, припрятал что-нибудь из своих сбережений рядом с домом?

- Давай попытаемся, - сказал Зимин и почувствовал внутри, в районе сердца, приятное тепло, - сколько тебе нужно на сборы?

- Минут пятнадцать – двадцать.

Через полчаса они уже мчались по трассе далеко за городской чертой.

Глобальное потепление стирало грани между временами года. Если бы сейчас задали вопрос человеку, вышедшему из летаргического сна "Какое сейчас время года?", то он бы ответил не сразу: на деревьях висели листья, местами зелёные, местами жёлтые. Начал моросить дождик. Было довольно тепло, но сыро и неуютно. По всем приметам, первая половина осени. На самом деле, на календаре был уже конец ноября. Люди с тоской смотрели на лужи, предвкушая "радости" приближающейся новогодней ночи, и склоняя по всем падежам синоптиков, будто те нарочно наслали антициклон, потому что учёные мужи Новый год никогда не встречали и на этот раз тоже намеревались пройти мимо него.

Копаться в грязи не хотелось, поэтому Павел уже хотел предложить вернуться. Валерка, словно почуяв это, упредил его:

- Ничего страшного, там грунт песчаный: копать легко, и грязи почти нет. - Зимин ответил протяжным вздохом и выключил дворники, потому что те начали пищать, скользя по сухому стеклу.

Возле помещичьего дома нашли: парализованные ржавчиной плоскогубцы, моток медной проволоки и советский пятак семьдесят третьего года.

Дальнейшее рыскание по округе ничего утешительного не принесло. При подходе к дому Ярового Зимин снова ощутил приятное тепло под сердцем. Он прекрасно понимал, что согласился ехать сюда, только ради того, чтобы снова испытать эту лёгкую дрожь в теле, знакомое перехватывание дыхания, при скрипе второй ступеньки крыльца.

Напоминающий сапёра с миноискателем Семенец медленно ходил по двору, "заплывал" в сарай, долго кружил по усадьбе. Ничего! То есть вообще. Зайдя в дом, он проверил пол, потолок и принялся обследовать стены.

Павел смотрел на него, стоя посреди комнаты. Чудак человек! Глиняный горшок полный золотых рублей царской чеканки, замуровали явно не здесь. Нужно собираться домой: может, ещё с Ленкой на рынок успею.

Неожиданно Валерка остановился возле простенка между окнами восточной стены и сосредоточено произнёс:

- Что-то есть?

- Что? - Павел оторвался от размышлений.

- Метал, - Семенец перевёл полный надежды взгляд с табло металлодетектора на Зимина, - однозначно не цветной, скорее всего, какая-то жестянка.

- Какая жестянка? - сердце Павла учащённо забилось.

- Не знаю, - Валерка достал молоток и ударил им по стене, - сейчас увидим.

Глинопесочная штукатурка легко осыпалась под резкими, уверенными ударами, шурша по деревянному полу. Очень скоро очередной удар сделал небольшое отверстие в стене. Семенец попытался заглянуть через него.

- Ничего не видно, сейчас мы его расширим.

Он ещё несколько раз аккуратно приложился молотком. Пролом расширился, и кладоискатели увидели синюю коробочку с надписью "Монпансье". Жестянка была немного больше двух сложенных вместе кулаков. Павел протянул руку и извлёк содержимое тайника.

Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Коробочка была очень лёгкая, в ней ничего не двигалось. Перед тем, как вскрыть находку, Зимин посмотрел на товарища, пытаясь понять, испытывает ли он аналогичные ощущения. Но тот встретил его холодным, слегка пренебрежительным взглядом, говорящим "Чего тянешь? Открывай!"

Зимин потянул крышку вверх, но не сдвинул её и на миллиметр. Он снова потянул верх коробочки на себя. Ничего. Павел прижал коробочку к себе и изо всех сил потянул крышку. Бесполезно.

- Проржавела, - подсказал Семенец, - ножом поддень.

Лезвие ножа вошло между крышкой и корпусом, слегка деформировав их. Он слегка прошёлся по всему периметру и, используя рычаг лезвия, принялся осторожно снимать крышку. "Что там, внутри?"

Крышку удержать не удалось: она сорвалась и звонко ударилась о пол. Но товарищи не обратили на неё внимания. Они стояли и смотрели на лежащий на дне жестянки в несколько раз сложенный лист пожелтевшей бумаги, исписанный знакомым почерком.

- Доставай, чего стоишь, - нарушил тишину Валера.

Павел осторожно достал и бережно развернул лист. Это было письмо.

Здравствуй родная, дорогая, ненаглядная моя, Полина!

Много людей окружало меня в жизни. Родные, близкие, знакомые и безвестные. Одни мне дали жизнь, другие в этой жизни сделали много доброго, третьи отдавали свои жизни для спасения моей. Но среди всех – ты самый родной человек, самый драгоценный бриллиант в короне, самая нежная флейта в оркестре, самое ласковое пёрышко на ладони, самая хрупкая снежинка на реснице. Не хватило мне времени вдоволь насмотреться на тебя. Не хватило века насладиться тобой.

Встретив тебя однажды, я отдал тебе своё сердце и, уходя, не прошу его обратно. Оно принадлежит не мне. Это подарок за неподаренные цветы, за невысказанные слова, за непрочитанные стихи, за неспетые песни. Один подарок – за всё.

Помнишь, как однажды наш дом по крышу завалило снегом. Мы не могли выбраться, и весь день просидели в снежном плену. В доме заканчивались дрова. Ты дрожала всем телом, а я прижимал тебя к себе и как мог, согревал.

Как хорошо было нам тогда. Вдвоём. Кажется, я мог бы согревать тебя целую вечность: прижимать твои озябшие ладони к своим щекам, прикасаться губами к твоему холодненькому носику, дыханием передавая твоему сердцу тепло. Всё без остатка.

Откопали нас только к вечеру. Сейчас я думаю: "Зачем откопали?" Наверное, для того, чтобы не нарушать свободу. Чтобы ты могла уйти, когда посчитаешь нужным. Чтобы в наших отношениях не было принуждённости, фальши, обыденности.

В своё время не смог до конца понять твою мятежную душу. Не смог даже приоткрыть её потаённую дверцу, дабы за неё проник робкий лучик света от свечечки, что у меня в руке.

Всё происшедшее с нами должно было произойти, и оно произошло. На сцене театра кажущихся абсурдов мы доигрываем свои роли, в ожидании суда бесстрастного Зрителя.

Может быть, теперь ты нашла то, что искала, то, что я не смог дать тебе. Может быть, твоя жизнь – настоящий праздник. Может быть, сегодня ты по-настоящему счастлива.

Может быть. Всё может быть. Даже осознание этого согревает душу. Радуюсь твоей радости. Радуюсь за тебя. Радуюсь вместе с тобой.

Когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко. Хоть изредка вспоминай меня. Если можешь, прости за всё.

Твой Яшка-промокашка.

***

Яков проснулся среди ночи и сразу же увидел, что из соседней комнаты льётся яркий свет, рисуя прямоугольник дверного проёма на стене напротив печки. "Надо же, забыл свет выключить".

Лежанка была ещё довольно теплой, и поэтому, не глядя на часы, он понял, что спал недолго.

Яровой вылез из-под тулупа, спустился вниз, в полумраке комнаты ногами безошибочно отыскал шлёпанцы и направился в зал. Пройдя пару шагов, он слегка съёжился, потирая руками плечи: "Весна. Думал, последний раз топлю. Ан, нет. Холодно ещё".

Свет был настолько яркий, что пришлось остановиться в дверном проёме, полностью закрыв глаза. "Ничего, сейчас привыкнут".

Постояв немного, Яков попытался посмотреть сквозь щёлочки глаз. Увиденное потрясло его настолько, что зеницы раскрылись сами собой. Посреди комнаты, залитой неземным светом, стояли три человека: отец, дед и прадед. Яровой стоял потрясённый, не зная, что следует делать.

- Мир тебе, Яков, - произнёс отец, и внутри стало спокойно и тепло.

- Здравствуйте, - Яровой смотрел в лица присутствующих, всё ещё не веря в реальность происходящего.

То, что это не сон было понятно, как-то само собой. "Но как такое возможно! Они же умерли!"

- Как видишь, нет. Мы живы, - сказал дед Фёдор, - чего и тебе желаем.

- Разве такое бывает?

- Такое не "бывает", такое есть, - спокойно произнёс прадед Константин, - мы за тобой, Яков.

- В смысле, "за мной"? Куда я должен идти?

- В вечность, - улыбнулся отец, - а ты думал, что это всё сказки? Нет. Тот мир существует, не зависимо от того, веришь ты в него или нет.

- Твоё земное странствие подходит к завершению, - пояснил дед, - мы посланы предупредить тебя об этом.

- Кем?

- Господом Богом.

- Надо сказать, - произнёс прадед, - ты должен был оставить этот мир ещё три месяца тому назад, в январе, после Рождества Христова. Ты почувствовал смерть, когда она ходила вокруг дома, заглядывала в окна, выла соседской собакой. Ты понял, что она пришла за тобой и умер тогда, если бы не пожалел людей, которые должны были рыть твою могилу. "Земля, поди, метра на полтора промёрзла".

- Вы-то откуда это знаете? - удивился Яков, - я ведь даже не произнёс это вслух.

- Твоё сердце, Яшка, возопило лучше всяких слов.

- Теперь земля не только оттаяла, но и просохла - улыбнулся отец, - пора.

- Что я должен делать?

- Приготовиться. Встретить смерть надлежащим образом.

- Как это?

- Примириться со всеми: попросить у всех прощения, самому простить всем и всё. Покаяться. В церкви исповедаться, причаститься.

- Но я же некрещёный. Должно быть сначала нужно покреститься?

- Это ты думаешь, что некрещёный, всё время так считал, - тихо произнёс прадед, - но ошибался. Мы с твоей прабабкой ещё во младенчестве тайно окрестили тебя. Преданный от Господа Ангел всю жизнь оберегал тебя.

- Помнишь, в Берлине, когда пуля немецкого снайпера должна была ударить в твой левый глаз, а она лишь слегка зацепила каску, - пояснил отец, - ты услышал чей-то голос и оглянулся. Кто тебя позвал? Ведь рядом никого не было. И таких случаев было великое множество.

- На прощание с людьми, на завершение земных дел тебе даётся три дня, - прадед, взглядом, полным любви дал понять, что всё будет хорошо.

- И ещё три дня после смерти твоя душа будет здесь, и ты сможешь посмотреть всё, что хотел, но по каким-то причинам не смог. Сможешь подняться в космос, побывать на любой планете, опуститься в океанскую пучину, посмотреть арктические снега, джунгли Амазонки, пески Сахары - всё, что пожелает душа. Расстояния для тебя перестанут существовать. Стоит только подумать, и сразу же окажешься в любой точке пространства.

Ты будешь видеть и слышать всё, но тебя никто не будет ни видеть, ни слышать.

- Полина жива? Можно её увидеть?

- Конечно, можно, - отец стал строгим, - только...

- Что "только"? Если уж не удалось попрощаться, то хотя бы увидеть её, услышать её голос.

- Этого не стоит делать.

- А как же "всем всё простить"?

- Ты её уже простил. Но видеть сейчас не нужно. Поверь и постарайся выбросить из головы даже возможность такой встречи.

- Это ещё почему?

- Господь не случайно выбрал именно это время, чтобы забрать тебя: мирное устроение души годится для ухода. Но оно нарушится, едва ты увидишь её. Тогда умирать будет трудно.

- А умирать, не попрощавшись с ней - легче?

- Если не веришь мне, поверь Господу. Пройдёт совсем немного времени, и ты сможешь не только видеть и слышать Полину, но даже помогать ей в земной жизни. Только в этот, один единственный раз, как бы тебе не хотелось, видеть её не нужно. Поверь! Не только тебе, но и нам необходима твоя вера.

- Верю тебе отец.

- Вот и хорошо.

- И ещё...

- Слушаю.

- Как там мама?

- Хорошо. Очень хорошо. Ты увидишь её. Увидишь и своих бабушек, и всех остальных родственников, и не только родственников, но и всех остальных людей, которых знал и не знал при жизни на земле, будешь знать о них абсолютно всё: каждый поступок, каждое движение сердца.

- Относительно Полины, - отец задумался, - ты можешь написать ей письмо.

- Я адреса её не знаю.

- Если не знаешь ты, это ещё не значит, что этого не знает никто. Чтобы послание попало адресату, не обязательно знать адрес тебе. Ты напиши. Господь устроит так, чтобы оно попало в нужные руки и в нужное время. Не сомневайся, она получит его.

После этих слов все трое начали, как бы растворяться в воздухе и совсем скоро стали невидимыми. Вместе с ними ушёл и свет, в котором они пребывали. Яков ещё долго продолжал неподвижно стоять посредине комнаты.

В течение нескольких последних месяцев Яровой находился в состоянии, в котором пребывает крестьянин, окончивший работу на поле, или идущий со смены рабочий. В его душе уживались, казалось бы, несовместимые вещи: усталость и радость.

Усталость от работы, потому что сил почти не осталось, и давно уже пора уходить на покой, отдохнуть.

Радость от созерцания сотворённого, оттого, что всё получилось, всё удалось. Всё не напрасно: кто-то сможет воспользоваться плодами его трудов. И было совсем не важно, что этот кто-то придёт на всё готовое, лишь бы оставленное принесло пользу. Яровой был уверен, что его жизнь не прошла напрасно. Он не мог объяснить причину такой уверенности, но был твёрдо убеждён, что хотя бы одному человеку от его наследия будет толк.

Яков даже не знал, от чего именно будет этот прок. Возможно, кто-то найдёт приют в его доме. Не исключено, что кого-то прокормит его огород. Может быть, его стихи или рассказы помогут кому-то задуматься над смыслом бытия. Может статься, что одно единственное слово целительной каплей ляжет на сердце одного единственного человека, удержит его от чего-то плохого. Ради него, неизвестного стоило жить. Жить, чтобы как эстафетную палочку передать ему, и, возможно, через него показать кому-то другому то единственное слово, которое имеет силу перевернуть жизнь с головы на ноги, расставить всё на свои места, назвать вещи своими именами.

Яровой отвлёкся от размышлений и сразу же ощутил прохладу. В свете, который только что заполнял комнату, было тепло. Яков подбросил в печь несколько поленьев и взобрался на родную лежанку под бесценный овчинный тулупчик.

Он пролежал на печи до самого рассвета, не смыкая глаз. В его душе не было ни паники от скорой кончины, ни сожаления, что мало пожил. Сколько бы человек не жил, всё равно приходит день, когда каждый услышит "Пора". Там лучше знают - кому, когда и сколько. И если они сказали в среду, значит, так тому и быть.

Первым же автобусом Яровой поехал в город, где исповедовался и причастился в небольшом храме в честь Живоначальной Троицы.

Затем весь день гулял по знакомым улицам, вспоминая людей и события с ними связанные. Как всё изменилось: деревья выросли, старые дома местами снесли, местами отреставрировали. Много нового понастроили. Новые здания хоть и красивые, да только красота эта не живая: могильным холодом от неё веет.

Яков Федотович заходил в небольшие дворики двухэтажек, должно быть даже не "хрущёвок", а "сталинок", и подолгу сидел на старых лавочках, деревянные сиденья и спинки которых, испещрённые временем и перочинными ножами, хранили информацию о том, "кто здесь был", и "кто кого любит". Он с любопытством наблюдал, как возвращались из школы дети, как женщины тащили неподъёмные сумки, как молодые люди оживлённо рассказывали о чём-то друг другу, вращая перед собой руками с полупустыми пивными бутылками и давно погасшими сигаретами.

Обитатели рабочих кварталов не обносили свои дома высокими заборами, не нанимали охрану, не устанавливали камер видео наблюдения, не организовывали подземные "паркинги". Старенькие автомобили виновато ютились на узких тротуарчиках между местами провалившейся отмосткой вокруг зданий и клумбами, огороженными арматурой, "лысыми" покрышками и выброшенными наличниками. Прошлогодняя листва, ещё не убранная старушками грязно лежала между останков когда-то раскатистых кустов пионов.

Возвращающийся с механического завода рабочий класс зачастую был навеселе и дополнял ароматы апрельского воздуха запахом самогонного перегара, букетом общедоступного пива и вяленой воблы, а иногда кое-чего покрепче и подороже.

Но, не смотря на это, здесь было мирно, тихо и спокойно. Не ощущая на себе пытливых перекрёстных взглядов из непластиковых кухонных окон, он мог часами ворошить угли своей памяти, вдыхать сладкий дымок былого, скрывать им вызванную слезу.

 
Продолжение далее...
 
< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 >
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Актуальные темы
Рафаил Карелин

За что Господь нас терпит?
Рафаил Карелин

читать

Осипов

Ешь, пей, веселись душа моя
Профессор А. И. Осипов

читать

Спешите делать добро

Спешите делать добро
Архиепископ Иоанн (Шаховской)

читать

Что значит быть христианином?

Что значит быть христианином?
Николай Медведенко

читать

Преп. Иустин (Попович)

О духе времени
Преп. Иустин (Попович)

читать

Кураев А. В.

Господь сам приведет?
Кураев А. В.

читать

Кураев А. В.

Покаяние за Царя!
Ерофеева Е. В.

читать

Рекомендуем к чтению

Привяжите себя к Богу
Екатериа Васильева

Без труда не спасешься
Епископ Феофан

Вы молодая. Зачем вам Церковь?
Елена Шевченко

Я мама в кубе!
Дарья Мосунова

Нерожденная Оленька
Ольга Ларькина

Батюшка с чемоданчиком
Протоиерей Артемий Владимиров

Живите с Богом
Виктор Лихачев

Еще успеем
Протоиерей Николай Булгаков

Знамения Смутного времени
Алексей Любомудров

Западные влияния
Владимир Русак

Монах
Сергей Безбабный

Живу на святой земле. Капернаум
Елена Черкашина

«Будет шторм...»
Пророчества и предсказания о грядущих судьбах России

Явления из загробного мира
Проф. Знаменский Г.А. (США)

Авторские книги

Щтзвуки вечности обложка

Отзвуки вечности
Кира Бородулина

Впаутине обложка

В паутине
Кира Бородулина

Тихая охота обожка

Тихая охота
Сергей Шевченко

Валерий Медведев

Рында
Валерий Медведев

Дикарь обложка

Дикарь
Елена Черкашина