Авторские книги
Тихая охота. Сергей Шевченко

Данная книга целиком принадлежит автору. Копирование и использование, в каком
либо виде без согласия автора - строго запрещается. Все авторские права защищены.

 

< стр. 4 >
 

***

- Будем ставить "Ромео и Джульетту", - войдя в комнату, с порога торжественно сообщила Полина.

- На Шекспира замахнулись, - Яков отложил в сторону ботинок и шило, снял с колен мешок, - на самого Уильяма? Не позавидуешь бедняге.

Он подошёл к жене и помог снять пальто.

- Только что в клубе закончилось комсомольское собрание. Большинством голосов было принято решение ставить "Ромео и Джульетту", - продолжала Полина, захлёбываясь от восторга.

- И кто будет играть Ромео?

- Саша Овчаров.

- А Джульетту?

- Лена Новосёлова.

- Но ведь она ещё пионерка?! Не рано ли в любовь играть?

- А ты знаешь, сколько было настоящей Джульетте?

- Двенадцать.

- Лене Новосёловой уже тринадцать. Так что она на год старше своей героини. К тому же осенью, на годовщину Октября, будем и её принимать в комсомол. Она уже готовиться.

- Дети они ещё. Какая там любовь.

- Овчарову вообще четырнадцать, - продолжала Полина, - настоящий Ромео. Плюс ко всему, они давно уже друг на друга заглядываются.

- Тринадцать! Четырнадцать! Какая разница? Они - дети. Несовершеннолетние. Этим всё сказано, - начал заводиться Яков.

- Но ведь настоящие Ромео и Джульетта были их одногодки.

- Во-первых, Ромео и Джульетта не реальные лица, а вымышленные герои. Во-вторых, это представители чуждой нам морали, и, заметь, не из пролетариата. А какая там мораль?

- Вот именно. Они-то как раз любили вопреки законам своего класса, - Полина ещё не теряла надежду отстоять свою точку зрения, - чем для нас и интересны.

- Неужели мы, взрослые, вправе вбивать в детские головы различные предрассудки? Война наглядно показала превосходства нашего строя, - продолжал закипать Яков, - Если бы не Советский Союз, под немцами была бы не только Европа, но и весь мир. Если не будем беречь наших детей, то они, - он бросил гневный взгляд в сторону западной стены комнаты, - сделают из них "Джульетт" даже не с пионерского возраста, а гораздо раньше.

Полина поняла, что продолжать спор – дело безнадёжное. Она подошла к мужу, усадила его на лавку, положила руки на плечи, пристально посмотрела в глаза:

- А ну-ка, мой милый, признавайся, тебе девчонки в детстве нравились?

Неожиданный вопрос остудил пыл Якова, который как по мановению волшебной палочки изменился, превратившись из оратора в обыкновенного, слегка застенчивого школьного мальчугана.

- Нравилась одна.

- И сколько тебе тогда было? – похоже, Полина попала в десятку.

Он сначала виновато улыбнулся и только потом ответил:

- Так же лет четырнадцать и было.

Если бы она задала вопрос: "Это помешало тебе стать настоящим коммунистом?", Яков бы снова вскочил на своего конька, выхватил бы из ножен саблю и опять понёсся бы на врага, круша его направо и налево. Но Полина, как мудрая женщина, поинтересовалась:

- Она тебе очень нравилась?

Он утвердительно кивнул в ответ.

- Ты её любил?

- Тогда думал, да.

- Там, - она осторожно прикоснулась указательным пальцем к груди, - там было хорошо?

Яша опять кивнул.

- Им сейчас тоже хорошо, - шёпотом произнесла Поля, - и это чувство, пускай оно даже не называется любовью, плохими их не делает. Скорее, наоборот.

- Скажи, писать трудно?

- А ты, как думаешь?

- Мне легче вагон разгрузить.

- Думаю, настоящий писатель пишет после того, как разгрузит свой вагон.

- Не понятно.

- Кроме потребности творить, есть необходимость в хлебе насущном, творчество не всегда кормит. Чем-то нужно зарабатывать. Образно говоря, вагоны разгружать. Творить - это потребность, как дышать целебным воздухом, например, когда дышишь и надышаться не можешь. Художник пишет картины. Композитор - музыку. Писатель - книги. Заметь, все они пишут. По большому-то счёту, особой разницы нет, что писать. Ибо все они: художник, композитор, писатель - творцы. Конструктор, архитектор, скульптор - тоже творцы. В любом деле можно быть творцом.

Творческому человеку, как бы приоткрывается дверца в иной мир. Попадает он туда и диву даётся. Сколько там всего! Кто лучше видит, начинает на картинах изображать то, что увидел, чтобы и другие это увидели. Кто лучше слышит, в музыке воспроизводит звуки, за таинственной дверцей услышанные, чтобы и другие это услышали. Писатель в слове передаёт и образы, и звуки, а главное чувства, чтобы и другие прочувствовали то же самое.

Картины и музыка эти чувства тоже передают, но СЛОВО... Кто есть Слово?

- Получается, творить легко и даже приятно. А как же тогда "муки творчества"?

- Чем лучше зрение, тем больше увидел. Чем лучше слух, тем больше услышал. Чем шире душа, тем больше вместил, больше прочувствовал. Передал на холсте, в нотах, в словах всё что увидел, услышал, пережил - радость. Не смог показать - муки. Чем разительнее отличие, тем больше страдания.

Осенние дожди были затяжными. Моросило недели две. Потом ещё недельку сохло. Термометр и днём, и ночью уверенно удерживался у нулевой отметки. Наступила та первая ночь, когда лужи покрылись чешуйками льдинок. Утреннее солнце без труда счистило их.

Дни шли один за другим, как альпинисты в связке. Календарь сбрасывал листки, как старый абрикос за окном. Кто быстрее! Победил абрикос: когда он стоял окончательно голым, у календаря ещё немного оставалось в запасе.

Солнце всё больше слабело. И вот наступил тот первый день, когда его силы не хватило, чтобы полностью растопить лёд. Этот день стал "днём торжества холода". Солнце собрало и бросило в контрнаступление всю свою мощь. Несколько дней были довольно тёплыми: безо льда на лужах. Но, то был временный успех. Солнечные силы продолжали иссякать. С каждым днём солнце всё ниже поднималось над горизонтом, с каждой ночью всё дольше залёживалось в постели.

Он долго стоял и смотрел в темноту за окном. Надо же, всего пять часов, а не поймёшь, вечер или ночь. В такие вечера ничего не хотелось делать. Дневные заботы бременем лежали на плечах и грузом давили на сердце. Хотелось просто стоять и смотреть в темноту, как в телевизор, что он и делал.

- Знаешь, солнышко, - сказал он - прошвырнусь я в Сосновку.

- За грибами?

- За опятами.

- Ты в своём уме? Какие сейчас опята? Две недели морозы на дворе.

"Один ноль в мою пользу", - подумал он, а вслух произнёс, - что-то тянет туда. К бабе Мане зайду, проведаю. Как она там?

- Давай съездим. В субботу.

- Извини, Лена. Я один. - Павел обернулся, - не то, что я не хочу тебя брать. Нет. Это совсем другое. Мы с тобой обязательно куда-нибудь выедем, хоть в ту же Сосновку, но в другой раз. Сейчас мне одному туда нужно.

- Я не против.

Лена не обижалась, и это радовало. Было приятно, что она, как никто другой в этом мире понимает его.

- Я быстро: час туда, час обратно. Ну, и там... полчасика..., самое большее, час. Выеду в девять, в двенадцать – дома, если, конечно, всё хорошо сложится. А после двенадцати я целиком и полностью в твоём распоряжении. Но сначала съезжу один.

Эта суббота не отличалась от предыдущей и по погоде, и по ходу житейской суеты, за исключением того, что Зимин вырвался из обыденного водоворота событий. Проезжая мимо знакомого дома, Зимин даже не притормозил, а только бросил беглый взгляд в провалы его тёмных глазниц – окон.

У дома бабы Мани он остановил машину, вышел из неё, с заднего сиденья достал пакет. Вопреки его ожиданиям никто на улицу не выходил. Павел постоял немного, подошёл к калитке и несколько раз звякнул металлической ручкой. Ни во дворе, ни в доме не было слышно никаких звуков. Зимин поставил пакет на лавочку, а сам перелез через невысокий штакетник и постучал в окно. Прислушался. Тихо.

Неожиданный поворот событий слегка обескураживал. Павел подошёл к дому напротив и монеткой постучал по металлическому листу ворот. В доме, скорее всего на веранде, послышалась возня, что-то зазвенело, и открылась входная дверь. Затем последовала серия тяжёлых шаркающих шагов, калитка медленно приоткрылась, и в проёме появилась пожилая, лет восьмидесяти, грузная женщина, одетая в старое суконное пальто когда-то коричневого цвета.

- Чего надо? - поинтересовалась она, буравя Зимина проницательным взглядом.

- Добрый день, - поздоровался Павел, надеясь хоть немного смягчить суровый настрой хозяйки, - не подскажите, где баба Маня, ваша соседка напротив?

- В городе она, - ответила женщина, не отрывая гнетущего взгляда.

- А когда вернётся?

- Не знаю. Вам она зачем?

- Хотел проведать. Гостинец вот привёз, - Пашка слегка приподнял пакет.
- Вы ей кто будете? - тон хозяйки стал немного мягче.

- Знакомый.

- Это вы летом к ней приезжали?

- Ну, да, - обрадовался Зимин.

- Захворала она, - в голосе женщины зазвучали нотки сострадания, - вот родственники и забрали.

- Серьёзно.

- Что? - голос собеседницы снова приобрёл металлический отзвук.

- Серьёзно, спрашиваю, заболела?

- А! - женщина немного расслабилась, - с сердцем у неё плохо. Вот дочка к себе и увезла.

- А вас как величать?

- Ивановной.

- Тогда, Ивановна, это вам, - Павел протянул ей пакет, - так сказать, на добрую память и за здоровье бабы Мани.

Женщина недоверчиво посмотрела на гостинец, но всё же взяла его и даже поблагодарила:

- Спасибо.

- Вернётся соседка, передайте ей, что приезжал грибник Пашка, привет передавал. Даст Бог, ещё увидимся, - сказал Зимин и хотел прощаться.

- А вы можете у нас машину ставить, если за грибами захотите приехать. Весной за берёзовым соком можете наведаться. Тут недалеко берёзовая роща. Многие сок точить приезжают.

- Спасибо, Ивановна, за приглашение. Доживём до весны, а там видно будет.

Зимин улыбнулся, кивнул на прощанье и зашагал к машине, но, пройдя половину пути, остановился. Дом Ярового находился метрах в ста пятидесяти, не больше. "Когда появилась машина, я на ней даже в туалет ездил", - вспомнились слова одного товарища.

Павел повернулся и зашагал в конец улицы. Не хотелось шумом двигателя нарушать состояние покоя, которым, казалось, был пропитан даже здешний воздух. Неторопливо Зимин вошёл во двор и остановился перед крыльцом.

"Может быть – не значит будет".

***

Прежде чем подняться по ступенькам, он постоял, собираясь с силами. Ещё немного, каких-нибудь десять метров, и можно будет отдохнуть основательно. Надо же так устать! И от чего? Километры не ходил, мешки не носил, а усталость пропитала всё тело.

Он чинно, не торопясь, поднялся, привычным движением открыл дверь и через сени вошёл в дом. В лицо пахнуло сыростью. На улице, пожалуй, теплее. Последний раз Яков протапливал дом вчера вечером. Всю дорогу, пока ехал из города, колебался: стоит ли топить печь сегодня. Теперь понял – стоит.

Сделал несколько шагов и опустился на лавку. Сначала нужно, как следует отдохнуть, а уж потом приниматься за хозяйство. За него этого не сделает никто. Тогда придётся сидеть в холоде и "хлебать колодезную воду".

Иногда работа по дому даже доставляла удовольствие. Как хорошо было в жилище после генеральной уборки. Чугунок с золотобокой картошкой, приправленной измельчённым прожаренным салом томился в духовке. В сенях холодилась миска квашеной капусты с солёными огурчиками. В глубине погреба в дубовых бочках своей очереди ожидали солёные арбузы и грузди, мочёные помидоры и яблоки. После баньки кожа молодела, тело дышало, было легко и свободно, будто пар и вода смыли не только грязь, но и тяжесть прожитых лет. На душе было радостно и для полного счастья не хватало только её, Полины.

Но сегодня... где взять силы, чтобы принести дров из сарая, вычистить золу из печки, вытащить ведро воды из колодца? Усталость. Может это недуг даёт о себе знать? Как в прошлую зиму.

Тогда Яков почти две недели не слезал с печи. Если бы не соседи, которые каким-то чудом почуяли беду и заглянули на незажжённый огонёк, неизвестно, как бы всё закончилось. Согрела бы его горячка на остывшей лежанке в нетопленом доме? Или двадцати пяти градусный мороз не только разорвал бы вёдра в сенях, но и забрался бы к нему под тулуп? Тогда всё начиналось с такой же усталости. И, похоже, выжил он благодаря соседям, которые этим летом перебрались в город, в свалившуюся, как снег на голову, квартиру – наследство от невесть откуда взявшейся дальней родственницы.

Сегодня, похоже, кроме топки больше ничего осилить не удастся. На ужин придётся перебиться куском хлеба и стаканом чая. Первое время Яков ожидал возвращения Полины. Казалось, пройдёт определённое время, нужное ей для того, чтобы разобраться в себе, и она вернётся.

Даже когда в правление колхоза от Полины пришло заказное письмо с заявлением "уволить с занимаемой должности по собственному желанию" и выслать трудовую книжку на городской адрес "главпочтамт до востребования", Яков говорил себе: "Это она сгоряча, неподумавши. Всё ещё образуется".

Но года через два он понял, что счётчик времени уже давно прошёл нулевую отметку и теперь идёт по возрастающей. Но где-то очень глубоко, на самом дне души, всё-таки надежда оставалась. Она как крошечная искорка то угасала, присыпанная пеплом непонимания, то вновь разгоралась, раздутая свежим ветром мечтаний.

Но прошли не месяцы, а годы. Штамп в паспорте, и нежелание жены давать о себе знать оставались неизменными. И однажды наступил день, когда Яровому стало предельно понятно: Полина не вернётся. Никогда.

Проходит время, в течение которого человек сживается с новыми условиями жизни, привыкает ко всему, даже к стулу на котором сидит, и менять уже ничего не хочет. В молодые годы нас тянет и "в гости, на ночь глядя", хочется поменять пальто и кашне, можется, и ночь напролёт слушать соловьиную трель...

В зрелом возрасте человек стремиться к основательности. Так, чтобы на века. Полный сил и энергии он готов свернуть горы, да вот только не знает, что с ними делать, куда поставить? Обратно что-то не охота. Зачем тогда воротил?

В старости же человек смотрит на мир из-под морщин, поверх морщин, мимо морщин. Только глаза, как в детстве - морщин не имеют, и никогда иметь не будут. Кроме убелённой сединами бороды, появляется более ясное видение происходящего вокруг, хотя глазами уже почти ничего...

И чего ей не хватало? Пол деревянный. Электричество. Мебель. Радиола. Телевизор. Есть во что одеться. Не голодаем. Не болеем. Живи да радуйся. Ан, нет. Видать, чего-то всё-таки не хватало. Знать бы чего?

Неужто сейчас ей лучше? Если так, бальзамом душа бы и омылась, и напиталась. Однако сердце тревожилось и порождало беспокойное неотступно преследующее чувство, которое не давало покоя ни днём, ни ночью.

Как ты там сейчас, моя Полинушка? Хоть иногда, вспоминаешь меня? Неужели никогда не хотелось вернуться? Тогда почему не возвращаешься? Боишься, не прощу? Глупышка. На земле нет ничего такого, чего бы нельзя было простить. Да и в чём ты виновата? Яков почувствовал, что начинает зябнуть. Отдых пошёл на пользу. Пора растапливать печь.

"За скверными мыслями следуют скверные слова. За скверными словами следуют скверные дела. А что стоит за скверными делами?"

***

В доме было довольно холодно. Лёгкий морозец сквозняками носимый по углам, студил щёки. В жилетке поверх футболки было довольно прохладно.

Павел сделал несколько шагов от входной двери, слушая приглушенное комнатное эхо.

Наверное, люди, строившие этот дом, приступали к работе, как-то по-особому. Должно быть, заложили под его углы пятаки. На счастье. Строили дом и мечтали о счастье. А как же иначе? Как жить без радости?

Зимин подошёл к печке, присел на корточки и открыл дверцу. На лист железа со стуком выпало несколько угольков. Удивительно, что никто не раскурочил печь: не позарился на кирпич, как строительный материал, не сдал в металлолом дверцы и колосники. Окна и двери унесли, а печь не тронули. Интересно, кто топил её в последний раз? Скорее всего, последний жилец - Яровой. Сколько же лет эти угли пролежали здесь?!

Тихая охота. Фото 4
Зимин подошёл к печке, присел на корточки и открыл дверцу. На лист железа со стуком выпало несколько угольков.

Он окинул взглядом стены. Кое-где висели фотографии. Павел подошёл поближе и принялся рассматривать их. Снимки пожелтели от времени, но всё же изображение оставалось довольно чётким, что позволяло разглядеть лица.

Зимин представил, как люди, изображённые на фото, готовились к съёмке: надевали лучшие одежды, женщины делали причёски, мужчины подкручивали усы. По указанию фотографа, занимали места, принимали нужные позы, замирали в ожидании "а может, действительно, вылетит?"

Сегодня видео на экране "плазмы" никого не удивляет. Жителю двадцать первого века даже представить трудно, какой редкостью были первые фотографии, к тому же, в деревне. А сейчас висят они на стенах никому не нужные. Дореволюционные, довоенные, послевоенные, пятидесятых...

Павел прошёлся по комнатам. Наверное, здесь стоял стол. Да, именно, в зале между окнами. Тут ему самое место. А там - шкаф с одеждой - гардероб. Вплотную к печке - кровать. Под стенами - стулья или лавки.

В другой комнате, которая, скорее всего, служила кухней и столовой одновременно, наверное, стоял стол для приготовления пищи. Скорее всего, к нему подставляли стулья и садились есть. По особым случаям, когда приходили гости, накрывали в зале. Ели, пили, пели.

Но прошло отпущенное время, и гуляющие по дому сквозняки, вытянули из него сначала смех и радость, а потом, поочерёдно - и жильцов. Холод. Сырость. Пустота.

После того, как "хозяйственные" соседи утащили окна и двери, ветер перемен - полноправный наследник, одиноко скитался по гулким комнатам, лунными зимними ночами, истошно завывал в печной трубе, надеясь, что на его отчаянный призыв откликнутся Яков и Полина. Они вернутся, обнимутся, стоя в дверях, и скажут: "Какие же мы всё-таки дураки!"

Зимин вышел на крыльцо. Благодать-то, какая! Тишина. Покой. Чего тебе, человече, ещё надобно? Метрах в пяти возвышался бревенчатый сарай, более поздней постройки. Немного поодаль строение поменьше, похоже, банька. Двор покрывала пожухлая трава.

Павел спустился с крыльца и заглянул за дом. Когда-то там был сад. Теперь между старых яблонь и груш буйствовали клёны, бузина, сирень и их соперники - сорняки многолетки. Пробираться сквозь заросли не хотелось, да и незачем было. Он подошёл к сараю и заглянул в его дверной проём. Пусто. Зимин печальным взглядом окинул усадьбу. Кому теперь всё это нужно?

***

От раскалённой за день земли, как от печки нагрелся воздух. Но постепенно зной летнего дня смешивался с вечерней прохладой, и дышать становилось легче. Туманная дымка сначала заполнила кривую балку, а потом, перевалив через её махрово-травянистые края, клубилась вниз по реке.

- Идём купаться, - предложила Полина.

- Идём, - ответил Яков, - я уже приготовил мыло и полотенце.

- Куда сегодня пойдём?

- Как все, к затону.

- Там могут быть люди. Яша, давай сходим к дубу, - почти шёпотом произнесла Поля, одарив его интригующе-многообещающим взглядом.

- Это далеко. Пока дойдём, совсем темно будет.

- Яша?! - Полина смотрела прямо в глаза.

- Хорошо.

Ночь и луна раскрасили всё вокруг тем, что у них было: ночь снизу - сажей, луна сверху - серебрянкой.

Широкий слегка изогнутый клин пологого песчаного берега остриём упирался в ступеньку обрыва, разделяя зеркало реки и темноту леса. Могучий многовековой дуб, словно богатырь Пересвет вышел из стройных рядов соратников, дабы защитить их своими размашистыми ветвями.

Во время войны этот исполин был прекрасным ориентиром для артиллеристов, которые пристреливали его в качестве репера. С тех пор дуб хранит в своём жилистом теле множество осколков немецких и советских снарядов.

Полина развязала поясок, столкнула с плеч платье, которое бесшумно соскользнуло с её тела и упало на тёплый песок.

- Не смотри, - игриво потребовала она, повернувшись к Якову боком, стыдливо закрыв грудь руками.

- Почему? – непонимающе поинтересовался он, не в силах оторвать взгляда.

- Я стесняюсь.

- Кого?

- Тебя.

- Я - муж. Мне можно.

- А я всё равно стесняюсь, - тихо произнесла она и, не обращая на него внимания, пошла к воде.

Яков бросил на песок полотенце и мыло, снял с себя одежду и последовал за Полиной. Видя это, она проворно вбежала в воду, окунулась и, оттолкнувшись от песчаного дна, начала стремительно отдаляться. Яшка настиг её на самой средине.

Той ночью им не хотелось спать. Они уплывали куда-то за поворот вверх по реке, ложились на воду, раскинув руки и ноги. Течение долго несло их над извивающимися в глубине водорослями, над торчащими из песчаного дна корягами, над залысинами громадных валунов, над тихим омутом, в котором водились усатые сомы, чёрные силуэты которых растворялись во мраке... Над ними висела серебристая луна, и рассыпанные по тёмно-синему июльскому небу крупинки звёзд, плутовски подмигивали с высоты: "Дерзайте! Это время вашего счастья".

Потом они катались в песке, "загорали" в лунном свете, бежали к воде, опять уплывали за поворот, откуда их снова приносило течение, и вновь им подмигивали звёзды.

Старый дуб укрывал их от лунного сияния и любопытных взглядов ночи лиственным балдахином и сам отворачивался гибкой вершиной, глядя через плечо в сторону низкорослого леса за спиной.

***

Одна неделя сменяла другую. Месяцы водили свой привычный хоровод, очередной круг которого увеличивал порядковый номер года. Весна была на излёте.

- У меня есть для тебя кое-что интересное, - в голосе Нины звучала интрига, - забеги после работы.

- Может, скажешь по телефону? - Зимин чувствовал себя, как проглотивший наживку пескарь.

- Это надо показывать.

- Нинка, не будь занудой, - отплатил по счетам Павел.

- Зимин, как с тобой только Лена живёт? Ей при жизни надо из золота памятник отлить.
- Хорошо. До вечера, - прекратил словесную дуэль Пашка, давая понять, что не стоит тратить время на вещи подобного рода.

Когда он вечером зашёл к Нине, то вместо обычного в таких случаях "привет" прямо с порога услышал:

- Возьми, почитай.

- Что это? - с любопытством рассматривал он журнал, который тут же в коридоре сунула ему в руки бывшая одноклассница.

- Почитаешь, сам скажешь "что это".

Чувство негодования заметно распирало её, но она находила силы удерживать его внутри.

- Ты можешь сказать, в чём дело?

- Начинай с двадцать девятой страницы, - Нина будто бы не слышала вопроса, - я закладку сюда вложила. Всё остальное прочтёшь, если захочешь, а это... это прочти обязательно. Завтра поговорим на тему "что это", - она взглядом указала на журнал, пестрящий яркими красками и роскошной графикой.

Продолжать разговор с Нинкой, когда она находится в таком ужасном состоянии, не имело смысла. Пашка попрощался и пошёл к лифту.

После ужина он завалился на диван, открыл журнал на указанной странице и принялся читать. Сначала рассказ показался ему самым обычным, ничем не привлекающим внимания. Но со второй страницы, Зимин понял, что уже читал это, и даже начал догадываться где. Может быть совпадение?

Павел подошёл к письменному столу, отыскал рассказ Ярового, положил рядом и начал сравнивать. Не было никакого сомнения, в журнале красовался рассказ Якова Федотовича Ярового, только под другой фамилией.

Новоявленный автор слегка потрудился над видоизменением произведения: дал героям новые имена, расширил описания природы, дополнил диалоги. Теперь стало понятно, почему так кипятилась одноклассница. Утром Нина опередила его.

- Видел?

- Ну и что тут такого?

- Как это "что"?

Она принялась, было высказывать свои возмущения по поводу рассказа, но Зимин прервал её, сославшись на спешку. Для сглаживания ситуации он пообещал зайти вечером после работы, втайне надеясь, что напряжённый рабочий день остудит горячую голову одноклассницы. Вечером он, действительно, нашёл Нину в более спокойном состоянии, и порадовался удачному тактическому ходу.

- Как ты, Пашка, не понимаешь... - говорила она, наливая заварку, - Тебе сколько? Они просто-напросто украли твой рассказ!

- Во-первых, рассказ не мой, я уже замучился это повторять. А во-вторых... я не вижу в этом ничего такого, из-за чего следовало бы поднимать бурю в стакане. По-моему, очень даже хорошо, что произведение увидят читатели. Я подозреваю, - попытался пошутить Павел, - об этом мечтает каждый автор.

- Нет, Зимин, ты точно не от мира сего. У тебя самым наглым образом украли! И ты говоришь, "очень даже хорошо"?

- Предлагаешь, чтобы украл я?

- Я этого не говорила. Не нужно воровать! Рано или поздно придётся отвечать.

- Ну, украл этот Феликс Молчанов рассказ у Якова Ярового и что с того?

- Как это, "что с того"? А гонорар?

- Хорошо, - чтобы смочить пересохшее горло, Павел отпил из чашки, - если бы издали под настоящим именем, кому платить гонорар? Ни автора, ни его наследников нет.

- Это ты знаешь, а Молчанов, - Нина бросила брезгливый взгляд на журнал, будто бы он был виноват во всём, - этого не знает. Молчанов - псевдоним. Сто процентов! Кто будет подписывать ворованные вещи своим настоящим именем? Этот несчастный думает, что обман сойдёт ему с рук! Скорее, наоборот: только усугубит наказание.

- Не смеши людей. Чтобы за такое у нас кого-нибудь судили? "Крутики" на пешеходных переходах людей на смерть сбивают и ничего: откупаются.

- "Но есть и Божий суд наперсникам разврата, - Нина поставила чашку и, облокотилась обеими руками на стол, пристально глядя в глаза, - есть грозный Судия, Он ждёт. Он не доступен звону злата. И мысли, и дела Он знает наперёд".

Зимину сделалось не по себе. Не зная, что делать, Павел очередной раз пригубил чашку.

- Какое там "наказание"? - задумчиво произнёс он после небольшой паузы, - За это?

- Не знаю. Может, украденный вагон сахара там, - Нина посмотрела на потолок, - легче. Не знаю.

Повисла тяжёлая, продолжительная тишина, которую никто не решался нарушить. Было слышно, как тикают часы в коридоре на стене. Павел допил из чашки остатки чая и тихо произнёс:

- Если бы здесь стояло имя Ярового, - указал взглядом на журнал, - то ему, там, - он ещё раз посмотрел на потолок, - ему там, может быть, было бы приятно.

- Непременно. И не "может быть", а точно, - поддержала Нина, - приятно.

- Интересно, кто это сделал?

- Вспомни, ты многим давал рассказы?

- Четверым. Но дело в том, что они могли передать другим, а те дальше, пока книжечки не дошли до "Феликса Молчанова".

- Думаю, не стоит начинать поиски: скорее всего ничего хорошего из этого не выйдет.

- Почему?

- Найдёшь его и что дальше? Ты же только что сам говорил о безнаказанности "крутиков".

- Наказать не накажу, - Павел призадумался, - но хотя бы посмотрю в его бесстыжие глаза.

- Разве только. Кто будет с ним судиться?

- Но ведь есть же закон по защите авторских прав.

- Думаешь, он работает?

- Может быть, - Зимин скорчил гримасу удивления, - хотя, скорее всего - нет.

- Если бы не работал только он, - обречённо произнесла Нина.

Их разделяет бездна. На одном краю пропасти стоит Он, на другом – Она. Расстояние между ними всего ничего: метра два, не больше. Перепрыгнуть нельзя. Ни Ему, ни Ей. Перепрыгнуть нельзя, но можно взяться за руки. За руки можно взяться, если на самый краешек стать, так что камешки из-под ног срываться будут в пучину.

Чтобы быть вместе, нужно крепко взяться за руки и одному из них перетащить другого. Чтобы перетащить другого, нужны силы. Много сил.

Она знает, что у Неё не хватит сил перетащить Его. У Него – может быть и хватит, но... Она не хочет на Его сторону. Вот было бы хорошо, если бы Он каким-то образом оказался здесь.

Он знает, чтобы перетащить Её, сил может не хватить. Он будет держать Её над пропастью за руку. Она будет смотреть на Него и говорить: "Отпусти". Он не отпустит. Но рука будет скользить в руке и... Нет! Они вместе сорвутся в бездну. Хоть ещё какое-то время, время полёта, Он сможет держать Её за руку и смотреть в глаза. Он не упустит возможность быть рядом в последние минуты жизни и в первые минуты смерти. Многие хотят умереть в один день.

Их счастье – рядом.

Он подходит к самому краю, так что носок правого ботинка нависает над пропастью и протягивает Ей правую руку.

Она не смотрит в его сторону, но знает, что Он это сделал. "Он несколько раз обманывал меня прежде. Нет. Я не верю Ему".

Он держит руку и ждёт. Ждёт и держит.

Она знает, что Он держит, но по-прежнему не смотрит в его сторону и не собирается перебираться к Нему. Зачем рисковать? Да и что Она там будет делать?

У Него начинает болеть рука: сначала в плече, потом в локте. Десница начинает неметь. Он держит. Время идёт. Он держит.

Она не смотрит.

У Него с рукой совсем плохо: она перестаёт слушаться, и начинает опускаться. Незаметно. Потихоньку. Еле-еле.

Вдруг Он замечает... О, радость!!! Она начинает шевелить пальчиками. Незаметно. Потихоньку. Еле-еле. Где и силы взялись. Рука поднимается в прежнее положение. О, чудо!!! Она слегка приподнимает руку, но тот час опускает. Прилив сил сменяется отливом. Его рука снова опускается и пуще прежнего отказывается подчиняться. Он хочет, поднять её, но не может. Рука уже висит плетью, а Он вкладывает последние силы, чтобы хоть немного приподнять её. Но кроме боли... Превозмогая боль, Он всё-таки пытается протянуть Ей руку, хотя всё прекрасно понимает. Рука висит. Боль только усиливается. Она не смотрит в его сторону.

Других обманывать – плохо. А себя-то – зачем? Это ещё хуже.

Он отказывается даже от мысли дотянуться до Неё, от попыток поднимать руку. Теперь Он уже даже не смотрит в её сторону. Расслабляется, от чего испытывает лёгкость. Лёгкость. Незаметно, потихоньку, еле-еле Он начинает приходить в себя. Не хочет сюда, пускай остаётся там. Что я могу ещё сделать? Он бросает в Её сторону прощальный взгляд. Но что это?!!! Не может быть!!! Не верю глазам своим!!! Она стоит с протянутой к Нему рукой!!!

Его рука, как следует, не отдохнула, но Он немедленно поднимает её.

Они сплетают горячие руки.

 
Продолжение далее...
 
< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 >
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Актуальные темы
Рафаил Карелин

За что Господь нас терпит?
Рафаил Карелин

читать

Осипов

Ешь, пей, веселись душа моя
Профессор А. И. Осипов

читать

Спешите делать добро

Спешите делать добро
Архиепископ Иоанн (Шаховской)

читать

Что значит быть христианином?

Что значит быть христианином?
Николай Медведенко

читать

Преп. Иустин (Попович)

О духе времени
Преп. Иустин (Попович)

читать

Кураев А. В.

Господь сам приведет?
Кураев А. В.

читать

Кураев А. В.

Покаяние за Царя!
Ерофеева Е. В.

читать

Рекомендуем к чтению

Привяжите себя к Богу
Екатериа Васильева

Без труда не спасешься
Епископ Феофан

Вы молодая. Зачем вам Церковь?
Елена Шевченко

Я мама в кубе!
Дарья Мосунова

Нерожденная Оленька
Ольга Ларькина

Батюшка с чемоданчиком
Протоиерей Артемий Владимиров

Живите с Богом
Виктор Лихачев

Еще успеем
Протоиерей Николай Булгаков

Знамения Смутного времени
Алексей Любомудров

Западные влияния
Владимир Русак

Монах
Сергей Безбабный

Живу на святой земле. Капернаум
Елена Черкашина

«Будет шторм...»
Пророчества и предсказания о грядущих судьбах России

Явления из загробного мира
Проф. Знаменский Г.А. (США)

Авторские книги

Щтзвуки вечности обложка

Отзвуки вечности
Кира Бородулина

Впаутине обложка

В паутине
Кира Бородулина

Тихая охота обожка

Тихая охота
Сергей Шевченко

Валерий Медведев

Рында
Валерий Медведев

Дикарь обложка

Дикарь
Елена Черкашина