Авторские книги
Тихая охота. Сергей Шевченко

Данная книга целиком принадлежит автору. Копирование и использование, в каком
либо виде без согласия автора - строго запрещается. Все авторские права защищены.

 

< стр. 3 >
 

***

Скрипнула дверь в сенях. На пороге показалась Полина. На ней был серый плащ, на шее – газовая косынка, а на ногах – летние туфли, в левой руке – чемодан.

Она не спешила, посмотрела на небо, потом прощальным взглядом окинула двор, улицу, поставила чемодан. Неторопливо перевязала косынку, покрыв нею голову, подняла воротник плаща, взяла чемодан и медленно спустилась по ступенькам крыльца. Дойдя до калитки, привычным движением отворила её, вышла на улицу, и, не оборачиваясь, также неспешно затворила её за собой.

Пошла рядом с вытоптанной тропкой, раскисшей за ночь. Мокрая, ещё зелёная трава, усыпанная жёлтыми кленовыми листьями, с первых шагов обдала ноги леденящей влагой. В туфлях зачавкало.

- Поля вернись! - раздался голос Якова. - Что ты делаешь?!

Она остановилась, но ещё какое-то время стояла неподвижно, о чём-то думая.

- Не уходи!

Полина медленно повернулась, подняла глаза на мужа, который стоял в проёме распахнутой калитки, и с ненавистью произнесла:

- Ничтожество! Да ты не стоишь лака на кончике ногтя мизинца моей левой ноги!

Затем она резко повернулась и уверено зашагала по грязи в сторону большака. Несколько раз до неё доносилось безнадёжное "одумайся", "что ты делаешь", но это только придавало ей решимости.

"Так больше продолжаться не может, - шептала она, - так жить нельзя. Нужно не бояться... не бояться, всё изменить. Поменять друзей. Поменять работу. Поменять жизнь, в конце концов".

Яков ещё долго стоял и смотрел ей в след. Даже когда её стройная фигурка скрылась из виду, он стоял и смотрел в конец улицы.

Он надеялся, что произойдёт чудо: его Полинка швырнёт чемодан в лужу, во весь дух побежит ему на встречу, бросится в объятья, повиснет на шее и будет шептать: "Какая же я всё-таки дура! Прости меня, мой родненький, прости! Ты же знаешь, какая я вздорная баба. Не обращай внимания на мои выходки. Ты весь промок, пойдём в дом".

Но она не возвращалась. Казалось, ещё чуть-чуть и этот кошмарный сон закончится.

Стоит только открыть глаза, и он увидит не залитую дождём улицу, а знакомую комнатку. На плече будет привычно сопеть Полинка, прижавшись к нему всем своим трепетным телом. Тёплое ватное одеяло будет укрывать их от прохлады и сырости остывшего за ночь дома. Но глаза были открыты. Как же открыть их ещё раз? Не происходило и чудо.

По лицу скатывались дождевые капли. Он слизал их с губ языком. "Надо же, какой солёный сегодня дождь!" Только теперь Яков почувствовал, что дрожит всем телом. Намереваясь онемевшей ладонью откинуть со лба намокшие волосы, поднял руку, наблюдая, как бросает её из стороны в сторону.

"Что я делаю?!" - подумал он и обессилено опустил руку. Затем ещё раз посмотрел в конец улицы и побрёл в холодный дом. "Она вернётся, - успокаивал он себя, - она обязательно вернётся".

- И что было дальше?

- Полину несколько раз видели в городе и одну, и с какими-то мужчинами. Люди пытались заговорить с ней, но она от разговоров уходила. То делала вид, что не знает бывших односельчан, то говорила, что не может говорить, мол, некогда. Рассказывали, идёт по улице вся такая разодетая, весёлая, а в глазах печаль, какой раньше никогда не было.

- А он? Что он делал?

- Жил. Учительствовал.

- Не женился больше?

- Нет. Так один и жил.

- Почему не женился? Женщину не мог найти?

- Что ты, милок, - баба Маня даже руками всплеснула, - на войне многих мужиков побило. Почитай, половина Сосновки во вдовах ходила. Калек много было. А он мужик видный, работящий. За него любая пошла бы. Только он не хотел: любил свою Полинку.

- Вот вы говорите, она женщина городская, "видная". Неужто не могла в городе отыскать начальника или инженера. Не совсем понятно, что она нашла в обычном сельском учителе.

- В то время учитель на селе большой человек был: третий после председателя и парторга. На всех собраниях рядом с начальством в президиуме сидел. На митингах такие речи говорил! Похлещи парторга.

- Может быть, вспомните, в каком году Яков Федотович умер?

- Точно не скажу. Аккурат после Пасхи, где-то в конце девяностых. Он до пенсии в школе работал. А потом, когда началась эта самая перестройка, - баба Маня тяжело вздохнула, - люди разбежались: кто в город, кто за границу. Колхоз распался. Школу закрыли. Дети тех, кто остался, в Заречье учились. Тогда-то он и пошёл на пенсию.

- Чем занимался?

- А чем на пенсии занимаются? Дом чинил. Огород обрабатывал. За садом глядел.

- Хозяйство у него было?

- Какое там хозяйство. Не то, что кур не держал, кота да собаки и то не было. Рыбачил. Грибы собирал.

- Писать давно начал?

- Со школы, с первого класса, - удивилась баба Маня.

- Да, я не в том смысле. Рассказы, стихи... Вы что-нибудь об этом знаете?

- Не слыхала я, чтобы Федот стихи писал.

- Да я не про Федота, я вас про Якова спрашиваю.

- И я о нём.

Окончательно сбитый с толку, Зимин замолчал, соображая, что к чему.

- Федот Фёдорович - это отец Якова. Так? - после непродолжительной паузы начал Пашка поиск истины.

- Так, - послушно согласилась баба Маня.

- А Яков Федотович - это его сын. Так?

- Так.

- Вот про него, про Якова Федотовича я у вас и спрашиваю.

- Я же про него тебе всю дорогу и гуторю.

- Вы же только что сказали, "не слыхивала я, чтобы Федот стихи писал". Так?

- Так, - кивнула головой старушка, и первая сообразила, в чём причина непонимания, - у нас принято ребятёнка называть просто. Яшка, например. Подрастёт, юношей станет, тогда будут звать Яковом. Оженится – Яковом Федотовичем. А когда отец помрёт, только по отчеству кличут Федотычем. Чтобы отца поминать.

- Но вы же сказали не "Федотыч", а "Федот".

- Начинают называть Федотычем, а после до Федота дело доходит. Яковом Федотычем его уважительно называли, при начальстве, а между собой Федотом.

- Вот теперь всё понятно: Федот да не тот.

Заиграл телефон. Баба Маня вздрогнула от неожиданности.

- Прошу прощения, - по привычке сказал Зимин, достал из кармана "Нокию" и посмотрел на табло. "Ленчик звонит".

- Слушаю, солнышко.

Связь была очень плохая. Звук плавал. Телефон грозил отключиться в любую секунду.

- Пашка, что случилось, - помехи не смогли скрыть тревожный тон жены, - мы переживаем. Минут десять дозвониться не можем. Хотели уже в деревню идти.

- Не волнуйся, ласточка, всё хорошо. Считай, что я уже подъезжаю. Минут через пять, максимум через семь буду на месте.

- Зовут, - виновато пояснил он, укладывая трубку в чехол, - ждут, волнуются.

Зимин хотел рассчитаться "за стоянку", но баба Маня от денег наотрез отказалась. А из предложенной снеди взяла только пирожок с маком.

- Может, ещё хлеб возьмёте? - пытался "доплатить" Павел, - у нас его много, и мы, и наши друзья по буханке взяли.

- Не надо, у меня тоже его много. К нам в Сосновку два раза в неделю приезжает кооператор из города и привозит целую маршрутку всякой всячины. А за плату ты не волнуйся. Мы в расчёте, - баба Маня слегка приподняла пирожок.

Зимин ещё раз поблагодарил за гостеприимство и интересный рассказ, завёл машину и поехал в сторону "старого места", где, наверное, шашлык уже "дошёл до нужной кондиции", давно был накрыт "стол" и все ждали только его. Его одного.

***

Холодный осенний дождь неумолимо продолжал делать своё дело, хотя мочить на Якове было уже нечего. Он шёл в ночной темноте наугад, не обращая внимания на лужи, которые, отражая небо, серебряными пятнами блестели по чернозёму полевой дороги. В одной руке у него был кожаный портфель, в другой – увесистый свёрток, который он прижимал к груди. Ноги вязли в грязи. Левый ботинок окончательно разорвался, и теперь вязкое холодное месиво проникало вовнутрь. Силы были на исходе. Может так случиться, что их не хватит даже на то, чтобы устоять на ногах, и тогда он упадёт. Долго не пролежишь, к утру станет ещё холоднее: замёрзнешь. Оставалось совсем немного. Вот за тем холмом – его родная Сосновка, его дом, его...

Яков сделал небольшую остановку, чтобы отдышаться и собрать остатки сил. Он опустился на корточки, положил на колени портфель и свёрток, прижал их к коленям грудью, вытащил из левого ботинка шнурок, пару раз обвязал ботинок. Не босяком же идти.

Надо же, двадцать семь лет, а уже никуда не гожусь. Ну, ничего. Всё будет хорошо. Домой бы дойти. Но для начала забраться бы на холм. С него спускаться легче. Дойду.

Оказалось, что стоять ещё тяжелее, и он снова двинулся в путь. Подходя к деревне, заметил свет в окне. Полинка! Родная моя! Ждёт. Волнуется. Вот я и дома. Калитка еле скрипнула, но не успел Яков добраться до крыльца, входная дверь распахнулась, и в тёмном её проёме показался знакомый силуэт.

- Яшка! Ну, где ты ходишь! - Полина сбежала по ступенькам, взяла у него ношу.- Заходи быстрее. Будем тебя отогревать.

Волоча ноги, он кое-как взобрался на крыльцо, вошёл в жар хорошо прогретого дома и плюхнулся на лавку. Всё!

- Чего я только не передумала, - радостно щебетала она, стягивая с него промокшую одежду, - места себе не нахожу.

Наступил тот предел, когда силы окончательно покинули его. Не хотелось ни шевелиться, ни говорить.

- А замёрз-то как! Сейчас. Сейчас, – подбадривала Полина, - я воды наносила, нагрела. Попаришься. Отогреешься.

Тело мало-помалу начинало чувствовать тепло. В комнату вошла Полина, неся большое корыто из оцинкованного железа. Заметно торопясь, поставила его возле печи и принялась деревянным ковшиком наливать в него воду, черпая из различных вёдер и кастрюль, стоящих на плите. Время от времени она опускала ладонь в корыто и добавляла то из одной, то из другой ёмкости.

Когда воды набралось достаточно, Полина произнесла радостным тоном:

- Ванна готова! Прошу!

Окончательно разомлевший Яков в ответ отрицательно покачал головой и мычащестонуще прошептал:

- Не-мо-гу.

- Давай, родненький, давай.

Она подставила свою шею под его руку, обхватила за бок и, как раненого, потащила к корыту.

Он погрузился в воду по шею. Торчащие колени Полина поливала из ковшика. Тело покалывало.

- Э, путешественник, не спать!

Вода впитывала усталость. Силы постепенно начали возвращаться. Яков открыл глаза.

- Не сплю я. Просто устал очень.

- А что так поздно вернулся?

- Опоздал на автобус, пришлось на поезде ехать. Ну, а потом через поле...

- Это же семь километров, да ещё под дождём! Яшка, ты в своём уме?

- А что делать?

- Край нужно было ехать за этим глобусом. А если заболеешь, чем я тебя лечить буду?

- Не заболею.

- Нельзя было подождать, пока кто-то из правления поедет в город? - Полина будто бы и не слышала его. - Зашли бы в районо за твоим глобусом.

- Там не только глобус, там ещё и карта мира. Сколько можно земной шар на доске мелом рисовать?

- Сам синий был, как глобус, - она улыбнулась, вылила воду на голову и чмокнула его в розовую щёчку, - "карта мира", "земной шар"!

Очередной прилив сил дал возможность пошевелиться в корыте, которое своим краем уже давно больно давило в шею.

- Разверни свёрток, - попросил Яков, - пускай просушатся.

Полина развернула бумагу.

- Ты знаешь, почти сухие. Удивительно, - она поставила на стол глобус и рядом положила карту.

- Бумага специальная, водонепроницаемая, - пояснил он, - лампу прикрути, пожалуйста, а то керосина совсем мало осталось.

- Я сегодня купила. Целых три литра!

- Почему сегодня? Завтра ведь должны были привезти.

- Не знаю. Привезли сегодня.

- Три литра... - призадумался Яков, - выходит, денег у нас совсем нет.

- Может и плохая я у тебя хозяйка, но не в темноте же сидеть. До зарплаты, конечно, придётся туговато, но ничего - выкрутимся. Не впервой, - она подошла к нему, опустилась на корточки, локтями опёрлась на колени, - если задождит: не известно, когда керосин привезут.

- Скоро электричество проведут. До Заречья уже дотянули. Если бы не дожди и морозы, может быть, к зиме и до нас бы дошло.

- Кушать хочешь?

- Совсем забыл. Полюшка, открой портфель.

- А что там?

- Открой.

Она подошла к стоящему у двери портфелю, открыла его и заглянула внутрь:

- С ума сойти! Конфеты! Настоящие шоколадные конфеты! Яшик, откуда деньги?

- Да так...

- А я слышу запах и не пойму, чудится мне это или на самом деле!

Полина выхватила коробку, прижала её к груди, запрокинув голову, с наслаждением вдыхала аромат шоколада:

- Не могу в это поверить! Тысячу лет не ела шоколадных конфет! Тысячу лет!

Яков смотрел на неё и радовался ещё больше. Радовался, гладя, как она совсем по-детски прыгает по комнате от счастья, прижав к себе коробку. Радовался, как она кружится с нею вокруг корыта. Радовался оттого, что у них есть общая радость.

- Сегодня третья годовщина нашей свадьбы, - дождавшись, когда она немного успокоится, тихо произнёс он.

- Я самая счастливая женщина на свете! Спасибо тебе. - Она смотрела на него тем открытым взглядом, которым дети смотрят в глаза, когда доверяют особо важную тайну. - За конфеты эти - спасибо. За то, что ты есть на этом свете - спасибо. За всё, за всё - спасибо.

Яков почувствовал, что больше не может держать взгляда, запрокинул голову, откинувшись на край корыта.

- Ах, да! Клуша - у тебя жена! И я ведь тоже забыла!

Полина выбежала в соседнюю комнату и вернулась с парой вязаных носков.

- Это тебе, - протянула она подарок на скрещенных ладонях, - ноги нужно в тепле держать. Зима на носу. Да и в доме пол глиняный, холодный.

- Будет у нас деревянный пол, - еле слышно произнёс он, не отрывая взгляда от подарка, - я уже переговорил с председателем: обещал досок сухих выписать и бригаду столяров дать.

Такие дома, - он окинул взглядом пол и стены, - ставили всем колхозом за одну, две недели. Не до комфорта: нужно было из землянок вылезать. В этом доме люди покатом спали, набивалось столько, что и печки не нужно.

- Прямо сейчас и надевай.

- Сама вязала?

Полина радостно закивала в ответ.

- Когда?

- На работе, в перерывах.

- А нитки где взяла?

- У Кузьминичны. Заработала. За это ей две пары связала.

- Умничка моя. Как я тебя люблю.

Полина положила носки на лавку, взяла полотенце и принялась вытирать Яшкины волосы:

- Напарился. Вылезай. Будем ужинать. Проголодался, поди: целый день по городу бегал, наверное, и крошки хлеба во рту не было.

"Даже самый скромный ужин – обычный огурец, орошённый любовью, может насытить во сто крат больше роскошного царского обеда, подсоленного рабскими слезами".

После еды накатилась новая волна усталости. Яков не без труда сделал несколько шагов от стола до кровати и сорвался в пропасть сна.

Когда сегодня в городском гастрономе он увидел эту коробку, сердце ёкнуло: "Это для неё". Он высыпал на прилавок содержимое кошелька.

Денег оказалось ровно столько, сколько стоят конфеты, что ничуть не удивило его. "Это знак", - подумал Яков.

Ровно такой же была стоимость билета на автобус. До Сосновки - напрямик, через овраг, луг, лес и три поля - двадцать шесть километров.

***

История чужой жизни тревожила Павла не долго. Едва он заглушил двигатель, вышел из машины и услышал нарекания в свой адрес, от повествования бабы Мани, казалось, не осталось и следа.

Лес. Река. Песчаный берег. Огромный старый дуб. Потрескивание дров в костре. Свежий воздух. Всё было хорошо. И даже переполненный жизненной энергией Семенец сегодня, как никогда был кстати.

День прошёл прекрасно. Подобные минуты отдыха у современного человека случаются нечасто, хотя их ожиданием душа живёт долгие месяцы. Потом, когда передышка от суеты остаётся позади, человек наслаждается лишь воспоминаниями былого, и греет душу новыми надеждами на встречу с природой.

Воскресенье прошло по обычному сценарию подготовки к предстоящей трудовой неделе.

Только в понедельник вечером Зимин уселся в кресло перед компьютером. Сегодня у него была довольно простая задача: подписать сборник стихов и каждый рассказ именем автора. Проще пареной репы. Один раз набрал, один раз копировал, а потом только вставляй, где нужно.

Но как только он открыл папку "Набор" на рабочем столе, странное чувство охватило его.

Раньше Павел тоже думал о том человеке - владельце прекрасного почерка, но сегодня завеса таинственности слегка приоткрылась. Теперь Зимин знал не только его имя, но и судьбу, в которой всё же оставалось немало белых пятен.

- Белых, пожалуй, будет побольше, - произнёс он и принялся за работу.

После того, как была поставлена "жирная, последняя точка", которой оказался восклицательный знак, нажата последняя клавиша "Сохранить", Павел заложил руки за голову и откинулся на спинку кресла:

- ВСЁ!!!

С одной стороны, гора с плеч... Но с другой... Это как расставаться с близким, дорогим человеком, когда, прощаясь, знаешь, что это навсегда.

Но тут возникла ещё одна проблема: куда девать набранное? "Распечатаю, пожалуй, несколько, на мой взгляд, интересных вещей да покажу знакомым. Семенцам, хотя бы".

Теперь, когда над текстом красовалось имя автора, Зимин получил на это право.

Ещё вечер понадобился, чтобы составить небольшой сборник стихов, распечатать его в виде отдельной брошюрки. Такими же отдельными книжечками "вышли в свет" три рассказа: два довольно больших, и один крошечный - "Помидорчик".

Павел занёс брошюрки Валерке на работу и с нетерпением стал ожидать "народного вердикта".

На звонки Семенцам он каждый раз слышал: "Ещё не прочитал: некогда. Вот только время появится..."

Ещё несколько экземпляров Павел раздал коллегам по работе, и ещё несколько - бывшим одноклассникам.

Начали поступать долгожданные отклики. В основном, реакция была положительная. Конечно, не обошлось без претензий к некоторым абзацам, отдельным выражениям. Стоило учесть, что притязания были редкими, незначительными и высказывались не специалистами. Обычным резюме было выражение типа: "Мне понравилось. Читать можно. Не скучно".

Однажды позвонила бывшая одноклассница Нина.

- Не могу сказать, что я потрясена. Конечно, это не классика, но... - она сделала довольно длинную паузу, подбирая наиболее подходящее слово, - знаешь, эти рассказы очень сильно выделяются на фоне мною прочитанного за последнее время. А я читаю довольно много и весьма капризна в выборе. Приятна сама манера изложения: мягкая, ненавязчивая, увлекательная. Импонирует угол зрения, под которым автор рассматривает поднимаемые проблемы. Многосторонне, я бы даже сказала, всесторонне, анализирует их. Выводы - впечатляют оригинальностью. Одним словом, читается легко. Понравилось.

- Знаешь, Нинка, я сам в этом мало понимаю, поэтому приятно удивлён столь компетентной оценкой.

- Пашка, ты мне льстишь. Моя оценка это точка зрения обыкновенного любителя. Ни больше. Кстати, кто автор? Не встречала его раньше. У тебя есть ещё что-нибудь?

- Немного имеется.

- Где ты его взял?

- Да так, - Зимин не знал, как в двух словах объяснить "где он его взял", поэтому ответил неопределённо - подвернулся по случаю.

- Если можно, передай.

"Когда феминизм сорвал с женщины "паранджу", вслед за ней слетели платье и нижнее бельё, "случайно" зацепившись друг за друга, обнажив наготу безобразной души".

***

Целый день, с самого утра, нестерпимо болела голова. Но ещё сильнее болело на душе. Он не находил себе места. Пробовал умываться холодной водой. Приложенная ко лбу мокрая тряпка проблему не решала. Головная боль слегка затихала на несколько секунд, но потом опять наваливалась с новой силой, но та, что внутри - не уменьшалась ни на капельку.

Когда раньше случалось подобное, верным лекарством был сон. Яков с трудом заставил себя заснуть. Проснулся через полчаса и отметил, что ничего не изменилось: и голова, и внутри болело по-прежнему. За окном по голым веткам и опавшей листве шуршал дождь. В остывающем доме было прохладно и это облегчало страдания. Казалось, что ещё немного и предел терпения будет преодолён: мозг не выдержит, в голове что-то нарушится и...

О том, что может быть дальше, думать не хотелось, но мысли сами назойливо стремились за запретную черту. Дальше может произойти страшное – инсульт: нарушится речь, откажет правая или левая сторона. Он будет лежать на полу посредине комнаты. Беспомощный. Никому не нужный. Хорошо, если, потеряв сознание, получиться упасть, не сломав руку или ногу, не разбив голову.

А если всё-таки это случиться, сколько придётся лежать, превозмогать боль, истекать кровью? Час? Два? День? Два? Что произойдёт за то время, пока кто-нибудь из соседей зайдёт к нему "в гости"? И заглянет ли кто-то вообще: сегодня, завтра, послезавтра?

С того дня, как ушла Полина, люди старались не тревожить его своими расспросами: почему да как? Его не удивляло, что они всё знают. Не догадываются, а именно знают. Хотя кто мог видеть это в такую рань? И всё-таки видели и рассказали "всему свету по секрету". То, что односельчане знают, Яков без особого труда читал по их лицам. Во время нечастых выходов к колодцу за водой и в магазин за хлебом, встречные люди замолкали, уступали дорогу, кивком обозначали "здрасьте", сочувственно-виновато смотрели вслед. Он чувствовал, как эти взгляды кололи спину.

Именно поэтому Яровой не хотел выходить из своей берлоги. Хотелось подобно медведю впасть в зимнюю спячку, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не чувствовать. Где-то рядом витала мысль, что и жить уже не стоит. В чём смысл этой никчёмной жизни? Кому нужно всё то, что он делает, если ушла та, для которой он жил?

- Головой в петлю и конец всем проблемам, - изнутри нашёптывал незнакомый сладковато-пьянящий голос, - и больше не будет боли.

Может быть, он и поступил бы так, если бы не другой голос, решительный и строгий:

- Не делай этого! Это не выход, это – тупик. Здесь пройдёт время, а вместе с ним – боль. А там твоя боль не прекратится никогда, даже умножится.

"Что если и, вправду, - думал Яков, - эти "попы-мракобесы" не такие уж и тёмные? А что, если они-то и правы? Если есть бессмертная душа, которую никто никогда убить не сможет? Если есть рай. Если есть ад. Наверное, огромная разница, что будет со мной после".

- Какой там "рай", какой там "ад", - шипел слащавый голос, - нет там ничего, всё это бабушкины сказки. Ты же образованный человек. Хочешь, чтобы не болело? Смелее! Не трусь!

- Возврата не будет, - твёрдо звучал другой голос.

Объятый ужасом, Яков испугано швырнул верёвку в дальний угол комнаты и шарахнулся от неё, как от змеи.

- Пускай уж лучше болит. Буду терпеть, сколько смогу. Всё будет хорошо. Она ещё вернётся. Мы будем вместе.

***

- Мы почитали, - Валеркин голос был многообещающе радостным и отдалённо торжественным, - в общем, понравилось. Хотя есть определённые замечания.

Далее, в течение пятнадцати минут, Семенец подробно анализировал "проблемные" места: слова, предложения, целые абзацы. В них "по его мнению" были "несостыковки", "неувязки", "неправдоподобности", а то и обыкновенные опечатки.

- Огромное тебе спасибо за проделанную работу. Особенная благодарность за обнаруженные опечатки: это моя недоработка. Касательно всего остального могу сказать, что мне особенно интересна твоя точка зрения.

- Ты хотел услышать моё мнение, - судя по тону, Валерка остался доволен, - я тебе его высказал. Извини, если очень резко. Я честно. Как думаю.

- Нет, всё хорошо, даже отлично. Приятно удивляет, что, один текст вызывает у разных людей столь различные отклики.

- Ничего удивительного. Разные люди - разные миры, проходящий сквозь них свет, преломляется по разному. Было бы странно, если бы реакция была одинаковая.

- Не знаю, может быть, ты и прав. Не знаю.

"Хорошо, что люди такие разные. Одному нравится это, другому - то. Как это хорошо! Люди тянутся к разным вещам. Даже представить трудно, что было, если бы все хотели стать трактористами, например. Кто бы тогда лечил, строил, учил, возил, создавал, защищал, точил? Как беден был бы наш мир?

Не только на дереве, но и в природе вообще, нет двух одинаковых листьев. Разве может быть два одинаковых человека? Людей можно одинаково одеть, одинаково постричь, одинаково учить, но кто может лишить человека индивидуальности?

Люди созданы разными для того, чтобы дополнять друг друга, делать мир богаче, разнообразнее, ярче".

Этот телефонный звонок был совсем некстати: Зимин только начал засыпать, так сказать, находился в области лёгкого сна. Прежде чем снять трубку, он включил свет и посмотрел сначала на часы потом на жену. Двадцать три двадцать. По Ленкиному дыханию было слышно, что она не спит и вся во внимании. Кому это не спиться?

- Прошу прощения, - раздался в трубке голос одноклассницы Нины, - вы ещё не спите?

- "Не спите", но готовимся подавать команду, "Рота отбой"! - смягчил ситуацию Павел.

- Я только что пришла от подруги. У неё дочь учится в педагогическом.

- Ну, и?

- В институте есть литературный кружок. Периодически они выпускают журналы, альманахи, сборники. Можешь предложить им свои стихи и рассказы.

- Во-первых, это стихи и рассказы не мои. А во-вторых, что за спешка, на ночь глядя?

- Пашка, не сердись. У них не сегодня-завтра в издательство уходит очередной сборник. Если хочешь попасть в него, завтра утром должен представить что-нибудь. Но лучше, если покажешь много, а они сами выберут.

- Повторяю, это не мои вещи.

- Зимин, какой ты врединой был, такой занудой и остался. Хорошо. Уточняю. "Те стихи и рассказы, которые ты дал мне читать". Так тебя устроит?

- Устроит.

- Одно небольшое условие: произведения должны быть на четвёртом формате, по одной странице на листе. С собой иметь электронный вариант, на случай, если их что-нибудь заинтересует. Думаю, у тебя есть шанс. Удачи.

Нина положила трубку. Чтобы короткие гудки не так раздражали, Павел опустил трубку пониже, но не клал её на рычаг. Он стоял и долго о чём-то думал.

- Ложись уже, горе моё луковое, - не поворачиваясь, произнесла Лена, - "писатель"!

- Предложение, кажись, заманчивое.

- Чем это оно тебя заманило?

- Как, чем? Напечатают - люди читать будут. Узнают о Якове Федотовиче Яровом, чем он дышал, о чём думал. Говорят, что, читая произведение, общаешься с автором.

- А тебе в том какая польза?

- Не знаю. Но для чего-то же они попали ко мне?

В шесть часов утра Зимин позвонил Нине?

- Прошу прощения, вы уже не спите?

- Уже не спим, - голос одноклассницы явно говорил об обратном, - чего тебе?

- Передо мной лежат семь лучших рассказов, тобой отмеченных, небольшой сборник стихов и диск, на котором они записаны.

- Ну, и?

- Что "ну, и"? Кому мне это всё показывать?

- Лощинский Вячеслав Эдуардович. Запомнишь?

- Лощинский Вячеслав Эдуардович, - повторил Павел, - кто он?

- Профессор.

- Спасибо. Я позвоню. Пока.

Пашка имел слабость забывать имена и отчества. Когда его знакомили с кем-нибудь, всё казалось легко и просто. Но проходило какое-то время, иногда несколько минут, и Зимин судорожно пытался вспомнить, как зовут его собеседника.

На помощь приходила солдатская смекалка. В армии, где первое время все были чужими и незнакомыми, и запомнить всех сразу было делом не мыслимым, чтобы быстрее запоминать имена сослуживцев, Пашка внимательно прислушивался, как к ним обращаются другие. Но в этот раз Зимин решил сделать шпаргалку: записал имя на листочке.

Профессора Лощинского в институте знали все. Дежурная на входе сказала, что он сейчас в аудитории триста семнадцать читает лекцию, которая закончится через десять минут.

Всё складывалось очень хорошо. Десять минут хватило, чтобы отыскать аудиторию, и встать на "боевое дежурство" у двери, из которой начали выходить студенты. Глядя на них - молодых, жизнерадостных, Пашка вспомнил молодость, институтские годы, друзей-товарищей.

Отыскать профессора среди выходящих, труда не составило: это был пожилой человек. Он отличался от студентов не только возрастом, но и большим кожаным саквояжем, которые теперь почти не встречаются. Зимин кратко объяснил ему цель своего визита, на что тот пробормотал что-то невнятное и устало протянул руку за бумагами.

- Как раз у меня сейчас свободная пара. Хотите, молодой человек, подождите. Не хотите ждать, приходите за результатом завтра.

- Я подожду, - принял решение Павел.

- Как вам будет угодно.

Зимин настроился на долгое ожидание. Но ровно через двадцать четыре минуты дверь профессорского кабинета открылась, и вышел Лощинский с бумагами в руках. Он был явно взволнован. От усталости не осталось и следа.

- Мне очень жаль, Яков Федотович, но вынужден вас огорчить: ничего стоящего нет. Ни в стихах, ни в рассказах.

- Да я не Яков Федотович, - принялся объяснять Павел, - я - Зимин. Яков Федотович это... - он сделал паузу, соображая, как можно короче объяснить, кто такой Яровой, - это...

- Псевдоним, - то ли подсказал, то ли предположил выход профессор, - это право автора.

Пашка хотел возразить, но Лощинский перебил его:

- Не всякого Якова можно печатать. Пожалуй, каждый юнец, зарифмовавший "любовь - морковь", считает себя гением. Начинаешь объяснять - обижается, дескать, вы не понимаете.

Ещё некоторое время Вячеслав Эдуардович настойчиво что-то объяснял, а Зимин стоял и спокойно слушал. Глядя на него, профессор тоже начал успокаиваться и совсем скоро подытожил:

- Но вы, я вижу, не из тех. Вы правильно реагируете. На всякий случай, оставите свои координаты?

- Зачем? – не понял Павел.

- Я тут подумал, может быть, мы пригласим Вас на занятия литературного клуба. Вы послушаете и сами сравните уровень наших студентов и... – он взглядом указал на распечатку в руках Зимина.

- Вячеслав Эдуардович, я - технарь и в этом понимаю не больше, чем баран в апельсинах. Вы - специалист. Я вам верю. Если сказали: "низкий уровень", значит, так оно и есть.

- Так вы оставите номер своего телефона?

- Не вопрос.

Профессор достал из кармана карандаш и на свободном поле газеты записал номер мобильного продиктованный Павлом.

- Вы, наверное, и в электронном виде эти рукописи принесли?

- Конечно, - Павел достал из кармана диск.

- Лишнее, - Лощинский изобразил брезгливую гримасу, - оставьте себе на память. Нам это не интересно. А теперь, молодой человек, вынужден откланяться: дела, знаете ли.

Отойдя пару шагов, он неожиданно повернулся и как бы, между прочим, поинтересовался:

- Так вы придёте?

- Не знаю. Скорее всего, нет, - честно признался Зимин.

Это, похоже, не очень огорчило Лощинского:

- Как вам будет угодно, - произнёс он, ведя в уме какие-то подсчёты, демонстративно улыбнулся, слегка кивнул и пошёл по коридору.

Вечером Нина позвонила сама: не выдержала.

- Чем порадуешь? Взяли?

- Нет.

- Как "нет"? Совсем ничего?

- Совсем.

- Странно, - одноклассница не скрывала удивления, - и что говорят?

Павел передал ей разговор с профессором, практически, слово в слово.

- Странно, - Нина удивилась ещё больше, - регулярно читаю их сборники и могу со всей ответственностью заявить, что твои вещи на несколько порядков выше.

- Да не мои это вещи!

- Слушай, Зимин, не начинай, не надо, - раздражённо парировала она и продолжила уже спокойным, слегка расчётливым тоном, - скорее всего, Лощинский просто не вчитался. Взял у тебя номер телефона, это уже хорошо: позвонит.

Критик. Ваше произведение построено совершенно неправильно.

Автор. В смысле - "неправильно"?

Критик. Не понятно, это у Вас - рассказ или повесть.

Имеется конкретное определение: рассказ - это..., повесть - это... Ваше произведение не подпадает не под одно из этих определений.

Автор. Как-то раз один генерал сказал Суворову, что он воюет не по правилам военного искусства.

"Вы, ваше сиятельство – тактик, а я – практик", - ответил Александр Васильевич.

Вы правы, я не знаю этих тонкостей и пишу не по науке. Записанные вещи тревожат мою душу, заставляют учащённо биться моё сердце, поэтому я стараюсь писать душой от сердца. И если душа читателя примет эти строки, его сердце станет биться чаще, а сам человек станет добрее и чище, то какая разница, что будет написано под заглавием: "рассказ", "повесть" или "роман"?

Критик. По-вашему не нужно учиться?

Автор. Учиться нужно всегда. Учиться нужно на успехах других. Учиться нужно на своих ошибках. Также нужно учиться на ошибках других, чтобы не повторять их. Вот только есть вещи, которым и научить, и научиться никто никогда не сможет.

Критик. Уточните, пожалуйста, что вы имеете ввиду?

Автор. Вот мой... моя... моё произведение. Вот оно. Вы так много знаете – покажите ваше?

 
Продолжение далее...
 
< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 >
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Актуальные темы
Рафаил Карелин

За что Господь нас терпит?
Рафаил Карелин

читать

Осипов

Ешь, пей, веселись душа моя
Профессор А. И. Осипов

читать

Спешите делать добро

Спешите делать добро
Архиепископ Иоанн (Шаховской)

читать

Что значит быть христианином?

Что значит быть христианином?
Николай Медведенко

читать

Преп. Иустин (Попович)

О духе времени
Преп. Иустин (Попович)

читать

Кураев А. В.

Господь сам приведет?
Кураев А. В.

читать

Кураев А. В.

Покаяние за Царя!
Ерофеева Е. В.

читать

Рекомендуем к чтению

Привяжите себя к Богу
Екатериа Васильева

Без труда не спасешься
Епископ Феофан

Вы молодая. Зачем вам Церковь?
Елена Шевченко

Я мама в кубе!
Дарья Мосунова

Нерожденная Оленька
Ольга Ларькина

Батюшка с чемоданчиком
Протоиерей Артемий Владимиров

Живите с Богом
Виктор Лихачев

Еще успеем
Протоиерей Николай Булгаков

Знамения Смутного времени
Алексей Любомудров

Западные влияния
Владимир Русак

Монах
Сергей Безбабный

Живу на святой земле. Капернаум
Елена Черкашина

«Будет шторм...»
Пророчества и предсказания о грядущих судьбах России

Явления из загробного мира
Проф. Знаменский Г.А. (США)

Авторские книги

Щтзвуки вечности обложка

Отзвуки вечности
Кира Бородулина

Впаутине обложка

В паутине
Кира Бородулина

Тихая охота обожка

Тихая охота
Сергей Шевченко

Валерий Медведев

Рында
Валерий Медведев

Дикарь обложка

Дикарь
Елена Черкашина