Авторские книги
Отзвуки вечности. Кира Бородулина

Данная книга целиком принадлежит автору. Копирование и использование, в каком
либо виде без согласия автора - строго запрещается. Все авторские права защищены.

< 2 >
 

Черно-белое

 
 

Иногда, чтобы вынести жизнь, требовалось, чтобы она шла в сопровождении некоторой внутренней музыки. Такую музыку нельзя было сочинить для каждого раза самой. Этой музыкой было слово Божие о жизни, и плакать над ним Лара ходила в церковь.

Борис Пастернак, «Доктор Живаго»

 

Кадр первый

Отшумели надоевшие праздники, наступил самый светлый, хотя почему-то именно в Рождество и Пасху на душе особенно тоскливо и пусто. Будто я чего-то не понимаю, куда-то пройти не могу.
Моя работа не зависела от традиционных десяти дней выходных, поэтому я не сидела дома, уткнувшись в ящик, раздражаясь обилию народа и шума. Я уткнулась в комп на работе и грела уши телефонной трубкой.
С Мартой виделись пару раз. В свободное от работы время я делала осенний сайт, хотя ощущение потеряно - на улице минус десять, снегу сантиметров тридцать, и под ним погребены ржавые листья. Холодные долгие вечера - уютные, если с чашкой чая дома и отвратительные, если стоишь на остановке по двадцать минут. Одно радует: воздух до одури чист и свеж, никакой пыли и мусора. Есть плюсы в любой поре.
Марта позвонила вечером и напомнила, что завтра мы идем знакомиться с загадочным человеком. Я не забыла, но особого оживления не чувствую. Давно привыкла не ждать ничего от людей, особенно от тех, которых другие считают исключительными. Марта попросила надеть юбку, если есть, но если нет - ничего страшного.
- И куда мы пойдем? - спросила я.
- В церковь.
Я опешила. Повисло неловкое молчание.
- То есть, не совсем. В храм можем не заходить, если не хочешь. Но на всякий случай...
Потом я много чего хотела спросить. Она упомянула, что он верующий, но что встречаться с ним в церкви... неужто он там живет? Это возможно? Кто он? Священник? Монах? Сторож? Но пока держала телефонную трубку и рассеянно слушала Марту, я так растерялась, что ничего спросить не успела. Только после разговора какие-то вопросы оформились в голове, а какие-то так и остались отрывками блуждать по сознанию.
На следующий день мы встретились на моей остановке. Марта была в длинной черной юбке и малиновой куртке. Я не сразу узнала ее.
- Я и сама юбку только в храм ношу, но тогда уж с курткой, а не с длинным пальто - она теплая, зимняя, запаришься.
Я тоже вырядилась - нашла у себя джинсовую юбку ниже колена, но не теплую, поэтому пальто на мне прежнее.
- А кто он? - спросила я, пока мы шли к храму. К какому именно, Марта не сказала, я просто позволила вести себя окольными путями.
- Звонарь. Живет в пристройке на территории храма.
- А больше ему жить негде? Или он монах?
- Он не монах, хотя, наверное, это временно. Жить ему действительно негде. Родных нет.
- Сколько ему лет?
- Двадцать восемь.
- В таком возрасте можно и жениться, и родные будут... - я была в замешательстве.
- У всех по-разному складывается, - вздохнула Марта, - сама узнаешь.
В праздничные дни да еще ранним утром на улицах не так людно, как обычно, а в переулках, которыми мы шли, и вовсе ни души, гул машин почти не слышен. Снег тихо скрипел под сапогами. Я не знала, что еще спросить, но сведения, полученные несколько минут назад, ничего не прояснили, а только запутали. Почему она хочет меня с ним познакомить? Я уже поверила, что человек действительно особенный, но все это как-то странно, неожиданно...
- Признаться, я немного волнуюсь, - сказала я вдруг, - и не очень понимаю, чего ты хочешь от нашей встречи.
- Вижу, что волнуешься, - отозвалась Марта, - могу посоветовать тебе этого не делать, но ты ведь не послушаешь. Я ничего не хочу - обращать тебя никто не собирается.
- Да я, знаешь ли, все-таки крещеная...
- Это радует, - она посмотрела на меня и улыбнулась, - понимаешь, я счастлива, что знаю этого человека. И хочу поделиться с тобой этим счастьем, поскольку мы стали друзьями. Только и всего.
- Ты считаешь меня другом? - приятно это слышать.
- А почему бы и нет?
- Друзья познаются в беде, а ты меня еще не знаешь, - напомнила я.
- Так и ты меня не знаешь. Но не буду же я кликать беду, чтобы проверить тебя! Да и вообще - раньше я слишком много вкладывала в понятие дружбы, и, разумеется, мало кто вписывался. А теперь стала проще - какая разница, все равно никому не доверяешь по-настоящему! А если и доверишь - немного стоят твои секреты, хватит уже со своей гордыней носиться. Я теперь могу всем все рассказать - все равно никто полностью не поймет. Будет беда - посмотрим, но все-таки мы перескочили грань просто знакомых или товарищей, тебе не кажется?
- Кажется. Но я никому не могу сказать того, что говорила тебе.
- Я это помню и ценю. Вот мы и прибыли.
Мы вошли на территорию храма, огороженную кованым забором. Построек тут множество. Чуть вдали возвышался белый храм с золотыми куполами. Он казался таким неправдоподобным в пасмурном свете зимнего утра, таким ярким и всеобъемлющим, что захотелось плакать.
- Вечно меня тянет сопли распускать, если в церковь захожу, - почему-то сказала я.
- Это же прекрасно! - тихо отозвалась Марта, не пояснив почему. - Щас не хочешь зайти?
- Нет, пойдем сразу к нему. Служба уже кончилась?
- Да, уже должна была.
Марта пошла чуть впереди, обогнула храм, и я следовала за ней, путаясь в заснеженных дорожках. Когда мы подошли к небольшой полукруглой пристройке, и Марта уже занесла кулак над деревянной дверью, но вдруг остановилась, словно вспомнив о чем-то.
- Когда зайдем и поздороваемся - возьми его за руку. Он слепой, ему важно почувствовать.
И постучала. На меня словно ведро ледяной воды вылили. Слепой?! Как это - слепой?!! То есть совсем? Совсем-совсем?! А раньше нельзя было сказать? У меня и так дрожали коленки, а тут захотелось бежать со всех ног или сквозь землю провалиться. Но... (за дверью послышались шаги) чего я собственно боюсь? Слепой - не прокаженный. Я не знаю, как себя вести, о чем говорить, что делать... что я вообще здесь делаю?!
- Кто там? - голос за дверью.
- Моть, это Марта!
Дверь открылась. На пороге стоял богатырь - ростом под два метра, косая сажень, кудри русые до плеч, яркие голубые глаза c серыми зрачками - неподвижные, будто смотрящие сквозь или как на пустое место.
- С Рождеством! - Марта протянула ему руку. Он, лучисто улыбаясь, пожал ее, а потом они обнялись.
- И тебя! Заходите!
- Ты знаешь, что я не одна? - удивилась Марта.
- Конечно, я же не глухой! - он заразительно засмеялся. - Представь мне гостя.
- Гостью. Это Анна, - она взяла меня за руку, - Аня, это Матвей, - она вложила мою руку в его огромную ладонь.
- Очень рад знакомству, - сказал Матвей, так же улыбаясь, пожимая мою руку чуткими пальцами.
- И я тоже, - прохрипела я.
- Анна, не бойтесь, я уже позавтракал! - примирительно сказал он, выпуская мою руку.
- Я не боюсь, - ответила я, - просто немного взволнована.
- А вот меня не предупредили, так что не успел взволноваться, - усмехнулся Матвей.
- Это камень в мой огород? - вклинилась Марта.
- Камешек, - откликнулся Матвей, - маленький такой, ничтожный. В любом случае, я очень рад.
- Ты бы не стал волноваться, правда?
- Пожалуй. Как провели праздник?
- Прекрасно! Причастилась, все хорошо. Только народ в нашем храме уже не помешается - становится тесно, душно, но зато какое ощущение соборности! А ты как?
- Я тоже отлично. Ну, когда-нибудь новый храм достроят...
- Страшно подумать, когда! - Марта усмехнулась. - Такими темпами меня в нем только отпоют.
- Ой, не надо так! Все будет хорошо и в свое время. Помоги мне лучше чайку спроворить.
- Это с радостью, - Марта повесила куртку на крючок и подошла к аккуратному длинному деревянному столу у маленького окошка, где стояли кружки, пачка чая, чайник и еще какая-то посуда. Я села на стул и только собралась оглядеться, но Марта позвала меня:
- Ань, посмотри, какое чудо! старый самовар, который сапогом раздувают.
Я подошла посмотреть.
- Правда, я им уже не пользуюсь в целях безопасности, - улыбнулся Матвей, - мне отец Геннадий электрочайник списал, когда проводку поменяли. Так и быстрее и ловчее.
- Это точно, - сказала я, не зная, что еще сказать. Самовар стоял под скамейкообразным посудным столом. Он был до блеска отдраен и показался мне огромным и немного неуклюжим.
- Вам не холодно? - я поняла, что он обращается ко мне, ибо Марта в тот момент была в другой стороне.
- Может быть, на «ты»? - предложила я. - Как-то неловко от такого обращения.
- Хорошо, давай, - он опять улыбнулся, - я уже привык так ко всем обращаться, это не признак холодного равнодушия, а напротив - почтения и без фамильярностей.
- Я понимаю.
- Так что на счет температуры?
- Все отлично, не беспокойся, - ответила я, смутно догадываясь, как тут можно побеспокоиться - развести костер посреди комнаты?
- Хорошо, - кивнул он, - но если вдруг замерзнешь, возьми платок, - он взял меня за руку и поволок в другой конец комнаты, чуть не оторвав от пола, - вот здесь они.
На старом сундуке лежали три пуховых платка - темно-серый, светло-серый и белый.
- Бабушка вязала, очень теплые и легкие.
- Спасибо, - я взяла один, развернула. Потрясающе аккуратная работа. - Для меня всегда было загадкой, как прядут пух. Вроде бы пух - что-то такое невесомое, почти невещественное и превращается в нитки... - я осеклась, не зная, можно ли ему такое говорить, понимает ли он.
- Да, это чудо! - согласился он, вероятно, не почувствовав моей неловкости. - А стрекотание прялки я помню до сих пор. Иногда так жаль, что детство ушло, и даже на память ничего не осталось.
Они с Мартой похожи - кто бы еще стал с первым встречным делиться воспоминаниями? В этом было какое-то отчаяние или бесстрашие.
- У тебя осталась память, это же вязала твоя бабушка.
- Да, то немногое, что мне осталось. Я стараюсь не цепляться за вещи и не прилипать к чему-то вообще, но сложно. А порой кажется и ненужно. Вся жизнь соткана из воспоминаний.
Марта очень вовремя позвала к чаю, потому что я не знала, как реагировать на его откровенность. Наверное, он думает, что я верующая, раз пришла сюда с Мартой. Мне не хотелось разубеждать его. Я чувствовала себя чужой среди них, лишней здесь, хотя Матвей не давал мне этого ощутить и прекрасно принял меня. Мы с ним подошли к маленькому деревянному столику, на который Марта поставила три кружки, сахарницу, электрочайник, печенья и небольшой торт.
- Полакомься, дружище, пост кончился, - она передала Матвею блюдце с солидным куском торта и ложку.
- Ты как всегда что-нибудь вкусненькое притащишь! - засмеялся он.
Я и не заметила, что она принесла торт и почувствовала себя неловко. Мне в голову не пришло купить что-то к чаю. С другой стороны, я вообще не знала, куда и к кому иду. Пост, рождество, причастие - это все другой мир, я почти ничего о нем не знаю. Почему же Марта притащила меня сюда? Но разве я так уж недовольна? Хватит возмущаться, правда. Нет, я все-таки очень рада, что пришла. Новый мир привлекает и, быть может, не стоит его отталкивать? А человек этот... о нем можно говорить долго. И, пожалуй, стоит кое-что сказать.
Я не стеснялась смотреть на него, зная, что он меня не видит. И мне нравилось на него смотреть. Он даже не знает, какой он красивый. Так странно это... как чувствует себя человек, не видящий собственного лица? Хотя, возможно, он представляет свою внешность - может, он не всегда был слепым, а ослеп в результате чего-то. Но вряд ли он мог сохранить в памяти все детали. Например, необыкновенный цвет глаз. Таких пронзительно голубых глаз я никогда не видела и теперь могла любоваться ими как на картинке. Он все время в одном положении и никуда не смотрят. Однако все его лицо как бы в противовес глазам, очень подвижно. Я не сразу поняла, насколько особенная у него мимика. Когда он к чему-то прислушивается (а такое бывает постоянно, словно мир наводнен звуками, которые остальные смертные не улавливают) - он хмурится и так сдвигает брови, что между ними появляется складка. Он с удивительной для своего роста и телосложения (не говоря уже об отсутствии зрения) легкостью перемешался по тесной комнатке, находил все, что нужно, ни разу ничего не уронил, чем постоянно грешу я, зрячая. Он напоминал мне огромного льва - пружинистого, гибкого, осторожного и в чем-то царственного, с такой же гривой. Он не делал лишних движений - все они продуманы, точны, тихи, неспешны и осторожны. Никакой резкости и порывистости, что в принципе ожидаемо, но и никакой неловкости и неуклюжести, а это меня поражало.
Убранство каморки было, мягко говоря, нехитрым: как я уже сказала, у окна два стола - для посуды и поменьше, за которым мы пили чай. У противоположной стены - узкая кровать, накрытая темно-зеленым пледом, а возле нее - сундук. У правой стены еще один стол, заваленный непонятным хламом, полвина которого накрыта белой тканью. В углу полочка с иконами, лампадка и свечка. У левой стены - длинная деревянная скамья, под которой стояли сапоги и ботинки, а над ней несколько крючков, куда мы повесили куртки. У кровати табуретка, а на ней удивительные книги - огромные, как тома энциклопедий, в диковинных переплетах.
Мы попили чая с тортом, а потом Марта спросила, не покажет ли Матвей нам колокольню.
- А вы не замерзнете? - засомневался он. - Там такой ветер, а сегодня совсем не жарко. Может, когда чуть потеплеет?
- Ну, как скажешь! - согласилась Марта. - Ань, ты не против?
- Конечно, нет. Наверное, мы действительно там долго не пробудем, если ветряно.
- Да, мы там заледенеем. Я сам чуть в сосульку не превратился, когда сегодня звонил.
- Надо зайти в храм, - сказала Марта. Я многозначительно посмотрела на нее - мол, не порали нам собираться? Она беззвучно согласилась. Мы научились понимать друг друга без слов.
Матвей вышел проводить нас. Марта взяла его за руку, но не для того, чтобы вести к храму - судя по всему, он прекрасно чувствует дорогу. Они трижды перекрестились, подойдя к двери. Я сделала то же самое.
- Отец Геннадий, наверное, уже ушел, - предположил Матвей, - сколько времени?
- Начало первого, - ответила я.
- Конечно, у него еще много дел.
- Жаль, я давно его не видела, - опечалилась Марта.
- Будет повод зайти еще, - улыбнулся Матвей.
- Я и без повода зайду.
- Почаще бы заходила, я всегда рад тебе, - в его голосе столько теплоты, что у меня защемило сердце, - Аня, я надеюсь, это был не последний твой визит?
- Я бы хотела прийти еще, - призналась я.
- Вот и отлично. А то я подумал, тебе скучно было...
- Нет, что ты! Все прекрасно, - горячо проговорила я, вспомнив, что и не для развлечений сюда пришла. Следуя советам Марты, надо прислушаться к чувствам. Пока не понимаю, что эта встреча дала мне, но я пришла не зря - это точно.

* * *

Мы возвращались из храма почти в половине первого. На улицах больше народу, город давно проснулся и приобрел свой повседневный, затасканный и блеклый вид. В моей душе не осталось возмущения и злости на Марту, но я все-таки спросила - спокойно и тихо:
- Почему ты не сказала сразу, что он слепой? Только не ври, что забыла.
- Врать не собираюсь, - ответила Марта, - думала, если скажу - ты откажешься. Таких людей боятся, они как инопланетяне для здоровых. Жалеешь, что пришла?
- Вовсе нет. Я пока не знаю, что сказать. Он правда будет рад, если я приду еще или просто так сказал?
- Он просто так не говорит. Конечно, будет рад. Надеюсь, ты не передумаешь, придем еще?
- Надо привыкнуть к этой мысли, - отозвалась я, - завтра я бы не побежала, так сразу. Через какое-то время.
- Это понятно.
- Расскажи о нем. Как он ослеп? Я не решусь спросить у него лично.
- Он родился таким. Мама умерла сразу после родов, а отец... по-моему, когда Матвею было лет шесть. Отец был священником, о сыне нашлось кому позаботиться. Слышала, он тебе говорил о бабушке. Я о ней ничего не знаю - возможно, она умерла еще раньше отца. В общем, всю жизнь он в этом храме.
- Все двадцать восемь лет?! - почему-то это меня потрясло сильнее всего.
- Да.
- Кроме тебя у него нет друзей?
- У него тут все друзья - и отец Геннадий, и отец Михаил, и отец Владимир - дьякон, и Арсений - монах, часто бывает в этом храме, и алтарники, и певчие. Все его прекрасно знают и любят.
- А ты как с ним познакомилась?
- Иногда заходила на службы - у меня поближе к дому храм есть, но почему-то мне здесь очень нравилось, я и приезжала. Отец Геннадий предложил с ним познакомиться. Это было года три назад.
- Почему предложил? - не поняла я. - Разве он всем предлагает знакомиться с ним?
- Не всем, - согласилась Марта, - сама не знаю, почему предложил. Он, наверное, тоже не знает, - она рассмеялась, - в любом случае, никто об этом не пожалел.
- Он сразу сказал тебе, что Матвей слепой?
- Да.
- И как он тебя встретил?
- Как и тебя - радушно, вежливо. Тебе так не показалось?
- Показалось. И удивило. Я думала, такие люди озлоблены.
- Почему же? Наоборот - озлоблены те, что с жиру бесятся. Хотя, это от человека зависит. Матвей рассказывал, что знает еще одного слепого - тот озлобленный. Страшно, что такой человек в церкви служит.
Снег скрипел от каждого шага, юбки шуршали, трамваи гудели вдали.
- Он тебе понравился? - спросила Марта.
- Разве он может не понравиться? Я просто немного в ауте от всего этого...
- Я понимаю, извини. Не буду тебя пытать. Хочешь, зайдем куда-нибудь? В кафешку или в пиццерию?
- Да вроде чаю уже напилась, а есть совсем не хочу. Не возражаешь, если я пойду домой? Хочется побыть одной и обо всем подумать.
- Разумеется, нет! Тебя проводить или прогуляешься одна?
- Лучше одна. Мои дома толкутся, надоели до ужаса за праздники. Хоть здесь одиночество.
- Ну, тогда пиши, звони. Я поехала домой, - она улыбнулась и помахала рукой, отдаляясь. Я помахала в ответ и медленно побрела по заснеженным дорожкам. Домой не хотелось. Только представлю, что на кухне встречу маму или папу, и они начнут расспрашивать, куда меня понесло в выходной в такую рань. Не к Марте же? И почему в юбке? Мне не хотелось рассказывать им о слепом звонаре, пока я сама не знаю, как ко всему относиться. А отмалчиваться и смотреть букой после радушия Матвея казалось преступлением. Неужели он всегда и всем так улыбается? А ведь, наверное, это нелегко, будучи слепым. Хотя... он никогда не был зрячим, ему не с чем сравнить и, возможно, он вполне нормально принимает свое состояние. Все двадцать восемь лет. Я не могу представить, как бы я жила, окажись в таком положении. Нет, этого невозможно помыслить! Он - человек из другого мира, правильно Марта сказала - инопланетянин. Я не могу понять, как он живет, и он никогда не поймет таких, как я. Как он представляет себе мир, если никогда его не видел? Есть ли в его сознании какие-то образы? Но как это возможно, если у него даже нет понятия цвета и смутное представление о форме? Если бы он раньше был зрячим, а потом ослеп - он бы сохранил в памяти все зрительные образы, а так... он ведь не представляет себе, какой он, какая удивительная у него улыбка. Я никогда не видела таких улыбок - светлых, чистых, искренних. И после этого язык не повернется назвать такого человека несчастным.
Я огляделась. Куда я пришла, интересно? Так хорошо и тихо, нет ни машин, ни людей. Только пустоглазые дома кругом, да бесстыжие деревья. Серое небо, запутанное в ЛЭП. Нет, не серое - в свинцово-сером небе есть какое-то угрожающее очарование, что-то очень надрывное и гнетущее, а это небо такое блеклое и выцветшее, что и смотреть на него не хочется. Снег белее. Я села на лавку и чуть к ней не примерзла, но до меня не сразу дошло. Сегодня работать не надо - не ехать в то место, где тебя какое-то время нет. Ушел из дома, и тебя нет. Ты на работе. А сегодня я весь день с собой, весь день буду. Прислушиваться к чувствам, голосам и воспоминаниям. Только декорация неподходящая. Придешь домой, закроешься в комнате, полезешь в интернет... А за дверью полно народу и никакой тишины и настоящего одиночества. В такой атмосфере не думается и не чувствуется, ты только и занят тем, как бы отвлечься от посторонних звуков. Куда бы деться, чтоб остаться одной, но чтобы было тепло и можно было переодеться в удобную одежду? Только снять номер в гостинице, но я не взяла денег и паспорта.
Битый час я плутала по незнакомым улицам, запутавшись в собственном городе, казавшемся ранее мелким и примитивным. В такой луже вряд ли утонешь. С одной стороны приятно разочароваться в собственных суждениях, но с другой... а впрочем, куда мне торопиться? если я окончательно замерзну, вернусь домой с радостью.
Подойдя к подъезду, не обнаружила папиной машины. Значит, ему тоже надоело торчать дома десять дней. Поднявшись в квартиру, я нашла там одного Стаса.
- Что ж ты такой домосед! - сокрушилась я.
- Я компьютеросед, если точнее, - заржал он из комнаты, - а куда это ты моталась в такую рань?
- С Мартой.
- Да неужели она встала раньше двух?! - все мои уже знали Марту и некоторые ее своеобразия.
- Представь себе, - буркнула я.
- Чего ради?
К этому моменту я уже успела разуться, снять пальто, переодеться в домашние штаны и заглянуть в комнату брата. Он громил «Евросоюз» под «Тристанию», сидя в завешанном шмотками крутящемся кресле. Мне видны только его нечесаные лохмы и плечи в темно-синей футболке. Расчистив немного места на незастланной кровати, я присела и сказала:
- Братишка, вот на что ты тратишь зрение, а?
- Играю, разве не видишь?
- Вижу, - пробурчала я, - и мне повезло.
- Еще бы! - усмехнулся он, не поворачиваясь ко мне.
В этот момент я остро почувствовала, как сильно его люблю и как рада, что он у меня есть.
- Пойдем, почаевничаем! - предложила я, вставая.
- Давай, - стрекоча мышкой, ответил он.
Я ушла на кухню ставить чайник. Когда явился Стас, я рассказала ему, куда мы ходили с Мартой. История произвела некоторое впечатление.
- Я бы не пошел, - сказал он, - правда, непонятно, что у таких людей в голове. Если уж твоя подслеповатая Марта через пять стенок слышит, как падает гвоздь на ковер - может, этот товарищ слышит, как мысли в голове шевелятся? У них же остальные чувства работают как компенсаторы, куда лучше, чем на всю катушку.
- Наверное, она боялась, что я откажусь знакомиться, поэтому и не сказала сразу, - ответила я.
- За такое морду бьют.
- Не захотелось потом.
- Значит, никакого дискомфорта не почувствовала от общения с незрячим?
- Напротив, сплошной комфорт. Стасик, мы такие зажравшиеся, не ценим того, что имеем! Честно, мне с территории храма уходить не хотелось - там все как-то по-другому и там все понимают иначе. Как в другом мире. А уже на трамвайной остановке окунаешься в повседневное болото, и после того, что видел - оно невыносимо тягучим и мутным кажется.
- Э, мать, ты смотри сама в монастырь не убеги! - рассмеялся Стас.
- Знаешь, я теперь поняла, почему они уходят.
- Быстро ты поняла, не к добру.
- Да ну тебя! - отмахнулась я, хотя меня саму удивило. Видимо, до конца не отрешилась от Димкиных глюков. Я поставила на стол чашки  и села.
- Поэтому, знаешь, как обидно видеть, на что мы убиваем жизнь и время, и данное нам сокровище? Ведь не всем оно дается...
- Ой, да это все понятно, - вздохнул брат, - но что ж мне теперь играть перестать?
- Лучше почитай или фильм какой-нибудь хороший посмотри.
- Я так расслабляюсь!
- А ты напрягаешься вообще-то?
- Конечно! У меня вся работа за этим ящиком.
- Только в России программист отдыхает от компа, пялясь в телик, - вспомнила я старую студенческую шутку.
- Вот ужас-то! и как ты дальше будешь жить, приблизившись вплотную к другому миру? - в его голосе не было привычной иронии. - Будешь с ним общаться?
- Мне бы хотелось, но немного страшно. Кажется, он очень интересный человек, но надо фильтровать базар каждую минуту, чтобы его ненароком не обидеть или что-то не то сказануть...
- По-моему, тут ты зря волнуешься - он должен быть крепким орешком, его до слез не доведешь банальной бестактностью, - хмыкнул Стас.
- Может, ты и прав. Как-то он жил все этим годы... Интересно, как?
- Да, мне тоже стало интересно. Держи в курсе!
- Хорошо, - пообещала я, поймав себя на мысли, что мне не терпится наведаться к звонарю еще раз. Особенно хотелось увидеть колокольню.

Кадр второй

Марте я не звонила и не писала неделю, хотя регулярно видела ее онлайн. В сети особо не засиживалась - зайду, посмотрю, не пишет ли кто, и ухожу. Жизнь постепенно входила в привычное русло: дом, работа, сайт, гитара, фотки. Когда это русло начало мне надоедать, я позвонила подруге. Казалось, она была рада слышать меня.
- Как ты вообще-то? Долго от тебя ничего не слышно, я думала, ты на меня обиделась.
- Нет, я совсем не обиделась. Просто долго прислушивалась к себе и переваривала впечатления.
- Удачно?
- Пока не знаю, наверное, со временем будет виднее, - ответила я, - а ты как?
- По-старому. Значит хорошо или никак.
- Займись творчеством, у тебя тогда совсем другое настроение, - посоветовала я.
- Есть идеи, надо только собраться. Это сложнее всего. Потом процесс увлекает, и настроение улучшается, - она усмехнулась.
- Ладно, тогда лучше все обсудим при встрече, - я не знала, что еще сказать, но надо как-то закончить разговор.
Дождавшись папу с работы, я выпросила у него тачку и почти сразу уехала. Марта сказала, что будет ждать после семи, а значит еще рановато, хотя пока к ней доедешь... но после семи может быть и в восемь, и в десять, не так ли? Мне хотелось куда-нибудь уйти, прокатиться, побыть одной. Воткнув в магнитолу диск «Раш», и не спеша покатила по переполненному проспекту. Пробка меня нисколько не раздражала, да и что толку в раздражениях, все равно уже вклинилась и не могу ничего поделать.
Купив пачку чипсов, я вкатилась в Мартин двор. Мне здесь нравилось - такое безлюдное место, будто и не было за спиной никакого города, шума, толпы.
- Ты как никогда пунктуальна! - встретила меня Марта.
- Видишь, исправляюсь потихоньку, - я вручила ей чипсы.
- Спасибо. Уже пару недель я этой гадости не ела.
- Вот я и надумала тебя травануть, - я сняла куртку, разулась и по-свойски направилась в ее комнату по коридору. Там тепло и светло, музыка, синтезатор и огромные колонки радуют взгляд.
- Пока ты возишься с чаем, можно я повожусь с твоим компом? - спросила я.
- Конечно! - ответили с кухни. - А что ты хочешь с ним сделать?
- Установить записывающую прогу.
Я села за комп и вывалила все диски на стол. Раз уж играем здесь, то и записаться придется здесь, как бы Марта ни артачилась.
Оставив установку, я пошла на кухню. Чай уже готов. Марта высыпала чипсы в глубокую тарелку и зарылась в шкафу в поисках чего-то еще.
- Ты не была у Матвея на прошлой неделе? - спросила я.
- Я не каждую неделю у него бываю, - ответила она, показавшись из-за дверцы, - к тому же, мы решили пойти вместе.
- Тебе не обязательно меня ждать, может, я не скоро соберусь, - я пожала плечами.
- И не торопись. Как будешь готова, тогда и пойдем.
- Ты приходишь без предупреждения?
- Ну разумеется, а как я его предупрежу?
- Так странно, что у кого-то в наше время нет телефона, - усмехнулась я, - раньше и мы ходили друг к другу в гости без предупреждения, заходили с остановки, после школы, из института...
- У нас в доме и сейчас так принято - заходят без стука, что меня, честно говоря, раздражает, особенно если я в этот момент играю. Поэтому закрываю дверь на ключ, нравится это кому или нет, - хмыкнула Марта.
- Ну дверь - это ясно. Я про другое.
Повзрослели. В институте было предостаточно глупостей, о которых приятно вспомнить, но вряд ли они могли бы повториться сейчас. Первое время после окончания вуза мы с Нат с удовольствием мусолили воспоминания. Наши встречи в кофейнях и пиццериях зачастую сопровождались репликами вроде: «а помнишь?...» И помнили в основном хорошее, хотя ни она, ни я не жили общественной жизнью этого заведения. Некоторые преподы открыто высказывали мне претензии: мол, вы ничем не интересуетесь, пришли, отсидели и ушли. Я отвечала, что пришла учиться, а не участвовать в бесконечных склоках и травлях, которые зачастую казались лишенными смысла и выглядели детсадовскими играми. Их затевали и поддерживали только те, кому нечем было заняться. Но совместные проказы или веселье, понятное лишь нам двоим, ценилось дороже и приносило радость, в отличие от тех забав, коими жил остальной люд факультета.
Мне нравилось бывать у Марты не только потому, что здесь тихо и безлюдно, потому что она одна, и квартира в ее полном распоряжении. Нравилась уютная маленькая кухонька и горячий чай с мятой и бергамотом. У нас непринято возиться с чаем и его редко заваривали, предпочитая пакетики. Только мы с братом иногда любили побаловать себя ароматным чаем и заваривали его в специальных кружках. Мы с Мартой сидели в ее комнате или на кухне, а другая комната в конце коридора оставалась темной и закрытой. В этом было что-то загадочное и почти зловещее. В Мартиной обжитой комнате висела такая плотная концентрация творческой энергии, что по возвращении домой мне самой хотелось что-то сотворить. Как правило, я писала стихи, или придумывала гитарные импровизации, заряжаясь этой энергией. Складывалось впечатление, что Марта постоянно в процессе создания чего-то, а я видела самый мизер из этого, хотя регулярно просматривала сайты, куда она добавляет стихи и прозу, но она сама говорила, что публикует лишь то, в чем она уверена. Остальное жило в компьютере или в толстых папках на полках, а еще не ожившее - в тетрадях и в голове. Мне неведомо, но очень любопытно, что творится в голове такого человека. Это общение окрыляло и открывало глаза на собственный потенциал. Кроме того, мы обменивались новой музыкой, рассказывали друг другу о книгах и фильмах, делились впечатлениями более полно и открыто, чем в первое время знакомства. Следуя совету Марты, я стала внимательнее относиться к чувствам, впечатлениям и движениям души, перестала считать это чем-то лишним или слишком личным, чтобы открывать другим. По сути, только это и представляло интерес для Марты в нашем общении. Я не умела общаться так с братом или с Наташкой, не говоря уже о Феде или некоторых друзьях Стаса. Можно сказать, я не знала подобного общения, но постепенно нашла его не менее увлекательным и содержательным, чем обмен новостями со старым другом. Это отражение жизни души, а не она ли представляет главную ценность?
Почти всю жизнь я слушала много разной и качественной музыки, сама считала себя музыкантом, но далеко не со всеми могла поговорить о музыке, обсудить впечатления, увидеть ее красоту чужими глазами. Предприняв пару попыток в прошлом, нарвалась на чрезвычайно поверхностное толкование, что и привело меня к мысли о неважности подобной темы для других, даже музыкантов. С ними вообще тяжело говорить о музыке, потому что они слышат ее ушами творцов, а не ценителей. «Вот здесь я бы так не играл, а тут я бы по-другому сделал, клавиши лишние, а гитары надо было помясистее записать, вокал плохо выделен, вибрато невыразительное...» Но они не могли оценить того, что ценила Марта: целостность альбома, важность каждого звукового элемента и уважение к создателю без отождествления себя с ним. Если человек записал именно так - значит, таким он хотел видеть результат, а что сделал бы ты - делай со собственными песнями и записывай свои альбомы. Меня саму коробило от такого восприятия чужой музыки и бросало в дрожь от мысли, что и мою будут слушать именно так - мастера признанные, критики желчные, которым на твое видение плевать. Поэтому никогда не выкладывала свои вещи в сеть. Не собирала «дружественные» отзывы, словно подсознательно ища человека, который услышит. Услышит меня, а не корявые партии и неудачные тэппинги. Услышит пусть не то, что я собиралась выразить своей музыкой, не то, что я туда неосознанно вкладывала, но хоть что-то более глубокое, что-то для себя важное, какое-то движение, обращение, образ.
У меня никогда не было желания собрать группу. Поиграть где-то - да, и я играла, но организация - это жуткая запара и ответственность, а стоит ли она того? Было бы что сказать, было бы ради чего все затевать - возможно, я бы пошла на это, но для самовыражения вполне хватало игры «для себя». Я не знала, почему собирают группы другие - разные у всех цели, но вряд ли они продумывались так основательно. И моя задумчивость показалась мне вдруг далеко не поверхностной. В ней не было страха ответственности. Не всем хорошим музыкантам нужны группы - Эния все партии, включая ударные, записывает одна и является исключительно студийным музыкантом. Стивен Уилсон и Porcupine tree - все равно, что Ленин и партия, ему нужны только сессионщики для выступлений. Многие нынче идут таким путем, ибо у всех обострилось честолюбие, и амбиции не позволяют многим играть двадцать лет в одном коллективе, особенно если ты не лидер. Однако неумно пробрасываться человеком, с которым приятно работать, который понимает и уважает тебя, может предложить что-то и талантливо это исполнить. Мы с Мартой не искали друг в друге коллег по группе, но раз уж так получилось - грех не попробовать. Я чувствую, что это важно не только для меня, но и для нее, что она не просто помогает мне, но и рассчитывает научиться у меня чему-то. О таком творческом союзе я и мечтать не смела.

* * *

На следующей неделе мы опять навестили Матвея. Я купила новую юбку, поскольку в джинсовой ужасно холодно, а в шерстяной и длинной - самый раз, хотя назвать ее удобной язык не повернется.
Мы пришли почти в два часа. Матвея не было в пристройке, Марта предположила, что он в храме. Там мы его и нашли. Он протирал подсвечник, и кроме него в храме была только женщина у свечного ящика. Марта подошла вплотную к своему другу и, положив руку ему на плечо, поздоровалась.
- Привет! - сказал он и зачем-то повернулся к нам.
Он протянул руку в мою сторону, я тут же схватила ее и крепко пожала. Марта не говорила, что нас опять двое, но, видимо, он слышал шаги и перешептывания.
- У тебя еще много работы? - спросила Марта.
- Нет, еще пара подсвечников и все.
- Давай мы тебе поможем, - предложила я, не зная нужно ли так делать.
- Если вам не трудно, - согласился Матвей, - те, что у окон я сразу протер, так что остались у двери и у алтаря.
Марта ушла к алтарю, оставив меня одну с Матвеем.
- Ты не бывала здесь раньше? - спросил он.
- Почти не бывала, - ответила я, сомневаясь, стоит ли говорить ему о неопределенных религиозных взглядах.
- Надеюсь, теперь будешь заходить чаще, - он улыбнулся, - красиво здесь?
- Да, - я замялась, - и вообще, очень хорошо.
- Так и должно быть в храме, - я наблюдала, с каким проворством кисточка в его руке избегала столкновения со свечками, которые, по моему мнению, лучше было бы вытащить, а потом поставить обратно, но глядя на его работу, я легко отказалась от прежнего мнения.
Тут вернулась Марта.
- Мы пойдем в двери, - сказала она Матвею, и мы отошли от него. Мне достался подсвечник слева. Я все-таки вынула свечи, ибо никогда не отличалась природной ловкостью при стопроцентном зрении. Отдраив подсвечник, я поставила свечи обратно и зажгла их от лампады. Марта уже протерла все, что можно, и мне нечего не оставалось, как разглядывать убранство храма. Здесь и правда очень красиво, жаль, что звонарь этого не видит. Я вдруг поймала себя на мысли, что это как раз то место, куда можно прийти, чтобы побыть одной в тишине. Женщина у свечного ящика не видна и не слышна, храм довольно большой. Можно посидеть на скамейке у клироса, а можно на другой, с противоположной стороны. Из огромных окон лился белый свет, и потоки его были не просто видимыми, но казались осязаемыми. Пахло воском и ладаном. И хорошо здесь. Я присела на скамью, в ожидании пока Марта и Матвей закончат полировать подсвечники. Может быть, стоит поставить свечи перед какой-нибудь иконой? Но перед какой? Кроме Спасителя и Богоматери я ни одной не знаю, и молиться мне вроде не о чем. Надо будет спросить у Марты, как называются здешние иконы, и кто на них изображен.
Увидев, что Матвей подошел к Марте, я встала с лавки и направилась к ним.
- Что ж, пойдемте, гости дорогие, в мою скромную обитель, - сказал Матвей, осторожно взяв меня под руку. При выходе нам пришлось расцепиться, перекреститься перед храмом и к пристройке идти по отдельности.
Первым делом я глянула в красный угол, стараясь запомнить, какие иконы там стоят. Их было совсем немного: Спас, две Богородицы и две незнакомых мне, причем один лик с закрытыми глазами. Это показалось странным, но что я вообще видела-то?
- Март, помоги мне с чаем, - попросил Матвей.
- Мог бы и не просить!
- Правильнее было бы сказать - сама все сделай, а я пока побездельничаю!
- Поболтай с гостьей, я-то уже приелась, а новый человек интересен, - предложила Марта.
- Это точно, - Матвей подошел ко мне, - признаться, круг моего общения невероятно ограничен, и занимать гостей я совершенно не умею.
- И не нужно, - отозвалась я, - ведь если гости приходят, значит, кроме твоего общества ни в каких развлечениях не нуждаются.
- Вероятно, так и есть. Но чувствую, что многие не знают, что сказать и как вести себя, узнав о моем фактическом недостатке. Я это понимаю.
Я промолчала, вспомнив свое ошеломление в нашу первую встречу.
- Могу дать несколько советов, если хочешь, - он присел на скамейку, жестом приглашая меня сесть рядом.
- Очень хочу! - обрадовалась я.
- Прежде всего, помни, я - обычный человек. Только слепой. Слова вроде «видишь?» меня не беспокоят, так что не смущайся. Я сам часто их употребляю. Самое важное: не думай обо мне, как о слепом. Я просто человек, который не видит и ближе носа. Многие почему-то путают слепого с глухим и начинают говорить так, будто я умственно отсталый. Тебе это не грозит, но я обобщу.
- Конечно, мне важно все, - я вдруг взяла его за руку, хотя совершенно не поняла, что заставило меня это сделать. Он не отстранился и не предпринял попытки высвободить руку, а легонько пожал мою.
- Наверное, ты играешь на струнных, - предположил он, - кончики пальцев немного... жестче, чем обычно бывает.
- Да, на гитаре.
- Прекрасно! Я очень люблю музыку. Можно как-нибудь послушать?
- Ну, если сюда можно принести гитару... - сердце мое вдруг зашлось в приступе непонятного волнения.
- А почему нельзя? - он лучезарно улыбнулся. - Конечно, приноси.
- Хорошо, в следующий раз обязательно принесу, - пообещала я, - но я не ахти какой музыкант...
- Тем лучше.
Марта позвала к чаю. Разумеется, тортик мы купили вскладчину. Он был уже порезан, чай разлит по кружкам. Я выложила по кусочку торта на каждое блюдце и поставила их возле кружек. Марта объявила Матвею, что мы принесли сладкое и что торт уже на тарелке.
- Сегодня опять слишком холодно для колокольни? - я услышала голос Марты.
- Пожалуй, да, - отозвался Матвей, - но отец Геннадий сказал, что через пару недель должно потеплеть.
- Тогда мы придем к вечерней, и поднимемся с тобой, - предложила Марта.
- Хорошо. Одевайтесь теплее. На Сретенье будет знатный звон!
- Но это еще не скоро, - пробормотала Марта, - да и я, наверное, у себя останусь.
- Что ж, это правильно. Меня ты и так не забываешь, за что тебе огромное спасибо.
- Тебе спасибо за гостеприимство.
- И от меня тоже, - вклинилась я.
Мне нравилось здесь все больше. Нравилась эта простота, как в обстановке, так и в общении. Нравился этот удивительный человек, который за минуту улыбался больше, чем я за всю жизнь и говорил со мной так, словно мы давно друзья, и моя религиозная раскоряченность ему не мешала. Нравилось смотреть в окошко на церковный двор, заваленный снегом. Нравилась эта умилительная тишина и невероятное спокойствие, словно окутывающее душу. Я благодарна Марте за то, что она привела меня сюда.
Когда мы выходили с территории храма, я спросила у подруги, что за иконы стоят в Матвеевой келейке.
- Так, сейчас вспомню, - пообещала она и некоторое время шла молча, - Владимирская и Казанская Божья Матерь, Пантелеимон и блаженная Матрона. Кажется, их всего пять?
- Да, - ответила я, - одна с закрытыми глазами.
- Это Матрона. Блаженная Матрона московская. Слепая от рождения.
- Все логично, - вздохнула я, - только непонятно, зачем ему вообще иконы - он же их не видит.
- Но чувства никуда не деваются. К тому же, икона есть икона, на душе спокойней, когда они рядом.
- У тебя есть что-нибудь почитать об этом? - спросила вдруг я.
- Есть у меня замечательная книга о святых православной Руси, там и жизнеописание, и чудеса...
- Не хочется вечно сидеть в луже и вас не понимать, - я решила объясниться.
- А ты спрашивай, не стесняйся. Я сама знаю мало, читаю от случая к случаю, а Матвей всю жизнь в храме, воскресная школа у них работает, учения для старших прихожан есть. И он все время с ними.
- А сам не читает?
- Такие книги очень тяжело достать, - сказала Марта, - отец Геннадий старается ему аудиокниги привозить, если по Брайлю не получается. С аудио теперь проще, я из сети скачиваю, ему приношу. Так что он очень много читает, если можно так сказать.
- Он только духовную литературу читает и слушает? - спросила я.
- Нет, что ты! Ему интересно все. Я приношу все, что удается найти. Когда появилась безлимитка, я нашла один сайт с аудиокнигами, накачала оттуда кучу всего, сама еще ничего не послушала, а он уже все успел переварить.
- А ты и для себя качаешь? - удивилась я.
- Конечно! Слушаю довольно часто.
- А мне больше нравится читать, на слух я плохо воспринимаю, - призналась я.
- А я наоборот. И когда болят глаза, и вообще ничего делать не можешь, а мозги работают - лежишь и слушаешь. Напоминает детство, когда бабушка сказки читала. К тому же, многое из того, что слушаю, я бы читать не стала - например фентези или фантастику. Не люблю я это почему-то, но познакомиться с авторами стоит - все-таки филолог...
- А я по молодости зачитывалась Азимовым и Желязны, - улыбнулась я, - сейчас уже не тянет, но в определенном возрасте такое нравилось.
- Меня почему-то совершенно не тянуло на эту литературу, - рассмеялась Марта, - подруга юности тоже увлекалась подобным чтивом и пыталась приобщить меня, но не вышло. Хватало страниц на двадцать, а потом я либо совершенно все забывала, либо никак не могла воспринять это всерьез. Мне тогда больше нравились детективы. Интеллектуальное пиршество! Игра ума! Такие путаницы, не выберешься! правдоподобно и современно.
- А сейчас тебе что нравится?
- Зарубежная литература начала двадцатого века. От русской еще остался надоедливый школьный привкус, хоть умом и понимаешь ее величие, а зарубежка появилась в институте, когда сама начала думать, а не жить чужими мыслями. Плотно засела на английской и немецкой литературе, изредка ныряю во французскую, а сколько еще стран и авторов, которых я не знаю в современной эпохе!
- Напиши, что у Матвея уже есть. Может, и я покачаю.
- Хорошо. Если захочешь, можешь сама ему почитать, он будет рад. Если тебя это не напряжет, конечно, - предложила Марта.
- Не напряжет, - ответила я, - что мне собственно делать? Хоть какая-то польза и ему от меня будет.
- Зря ты так. Он правда очень рад новым знакомствам, ты ему явно понравилась.
- Думаешь? - засомневалась я. - Я не знаю, как себя вести и что говорить. Тупая я, со мной, наверное, ужасно скучно.
- Мне с тобой не скучно, - хмыкнула Марта, - а я очень привередлива в общении, я скорее буду одна, чем разбазарюсь на кого-то неинтересного. Все с тобой нормально, ты еще не освоилась, и это можно понять. Он же необычный человек.
- Он настаивает, что обычный, - вспомнила я увещевания Матвея.
- Он-то настаивает, но мы вряд ли сможем его таковым считать. И все-таки его необычность прекрасна, как бы жестоко не звучало. Мне кажется, мы часто забываем, какие мы тут все разные и особенные. Не мешает помнить, какими могут быть люди, учиться с ними находить общий язык, узнавать их мир.
- И благодарить Бога за то, что нас не коснулась эта необычность? - невесело усмехнулась я.
- А хоть и так? Часто ли мы вспоминаем Бога, когда у нас все хорошо? По-моему, важно не забывать, что на месте Матвея мог быть любой из нас. Мы принимаем все как данность, а ведь Господь нам ничем не обязан. Лишь увидев человека, который сумел обойтись без казалось бы, непреложного дара, понимаем, наконец, что это действительно дар, которого нам могло и не достаться. Тогда перестаешь роптать из-за пустяков.
- А Матвей не видит несправедливости в том, что кого-то Бог наделил этим даром, а его - нет?
- А вот об этом сама с ним поговори.
- Что ты, я не решусь!
- Зря. Он же просил тебя не смущаться. Если человек живет с этим, то говорить об этом вовсе не сложно.
- Это он сказал?
- И он тоже.
- Ну, если вы говорили об этом, почему бы тебе не сказать мне, что он по этому поводу думает? Зачем так все усложнять? - не понимала я.
- Это мы с тобой щас идем и все усложняем. Я тебя с ним познакомила для общения, так общайся и не бойся ничего.
- Я боюсь причинить ему боль. Ему и так хватило.
- Разумеется. Но, во-первых, ты достаточно тактична, во-вторых, он не столь трагично воспринимает свое положение, как люди со стороны, а в-третьих, человека, который многое пережил, нелегко задеть. Мне вообще кажется, обидчивость - синоним инфантилизма, индикатор откормленной гордыньки. Матвей изначально взрослый человек.

Кадр третий

Я знала, что рядом с моим домом есть храм, но никогда не приходило в голову туда заглянуть. Я была там всего несколько раз: когда меня крестили, но этого не помню, и когда отпевали бабушку и дедушку. Я понятия не имела, что в одной из пристроек живет слепой человек. Его никто не прятал и никто не делал тайны из его жизни при храме. К нему, разумеется, не выстраивались очереди и не ездили паломники. Живет и живет себе, обычный человек... только слепой. Мне бы не вздумалось смотреть на него, как на достопримечательность, даже зная, что он меня не видит. Это казалось жестоким и неприличным.
В последнее время я стала часто думать такие мысли. Как все-таки любопытно складывается все в жизни! Девчонка, о существовании которой я еще полгода назад не подозревала, привела меня в известный с детства храм и представила живущему там человеку. С какой целью, почему меня? И знакомились мы не для экскурсий по храмам нашего города...
Изредка я вспоминала о причине нашего сотрудничества и бралась за сайт. Но зимой работа над ним отчаянно не шла. В голове мелькали совсем другие образы, и я чувствовала рядом другую красоту. Возможно, когда-нибудь я сделаю цикл сайтов типа времена года. Эта мысль веселила, и хотелось поделиться ею с Мартой. Мне нравилось представлять, как она воодушевится и будет толкать меня на подвиги, попутно вправляя мне мозги так, что я сразу не замечу. Потом я думаю о том, как бы показать эту красоту Матвею, и становилось так грустно и больно, что к горлу подступал комок, и слезы жгли глаза.
Марта как-то спросила, действительно ли есть для меня какая-то польза в общении с ней и Матвеем, действительно ли мне все это нужно. Она не хотела, чтобы походы к нему стали обязаловкой и боялась просить меня о чем-то для него.
- Ты ведь его почти не знаешь и сама говорила, что чувствуешь себя некомфортно, общаясь с ним. Зачем тебе тратить время и силы на человека, которого я тебе навязала? - говорила она.
- Во-первых, ты мне никого не навязывала, а познакомила. Во-вторых, дискомфорт в общении для меня явление обычное, даже со зрячими и вполне нормальными людьми, так что есть шанс поработать над собой. В-третьих, мне совсем не сложно, напротив - радует возможность кому-то помочь. Не абстрактное добро для спасения мира, а конкретная помощь одному человеку. Есть же такое понятие, как сострадание, наконец.
Интересно, что будет дальше - подумала я в-четвертых, но промолчала, сочтя мысль глупой для высказывания. Что может быть дальше? все идет как идет, так и будет...
- Сострадание, говоришь... - Марта тяжело вздыхала, - Ань, не обижайся, но я слишком мало тебя знаю, чтобы понять насколько эти понятия работают для тебя. Согласись, для большинства современных людей это пустые слова. Каждый сам за себя и погряз в равнодушии.
Ну да, я же сухарь, - хотела напомнить я, но если об этом напоминать слишком часто, можно подумать, что в моей душе сидит обида, и я никак не могу от нее избавиться. На самом деле я крайне редко вспоминаю эту характеристику, а если и случается - то с улыбкой.
- Трудно с тобой не согласиться, - ответила я, - хотя иногда мне кажется, что люди либо сознательно делают себя такими, либо отношение окружающих заставляет их такими казаться. Вряд ли нормальный человек ни с того ни с сего плюнет в открытую добрую душу, тебе так не кажется? Что до сострадания - я и сама не знала, способна ли я на него. Не было возможности проверить, а теперь вот появилась. И возможность помочь человеку, которому действительно нужна помощь меня воодушевляет.
- Прекрасно! - Марта широко улыбалась. - Я очень рада, что так складывается. Спасибо тебе, это много значит для нас.
И вот, к чему я все это... однажды вечером, около шести, когда семья собралась дома, и мне там по обыкновению не сиделось, я пошла прогуляться, хотя в душе уже чувствовала желание зайти в храм. Такое бывает: ты еще полностью не уверен и едва ли отдаешь себе отчет зачем, но что-то тянет. Вечер был морозный, и идти пришлось быстро. Я не стала надевать юбку, решив, что сойдет и длинное пальто, тем более, если джинсы заправлены в сапоги. Я точно не знала, во сколько начинается вечерняя служба, но разумеется, она шла вовсю, когда я появилась. В храме было человека три, не считая женщины у свечного ящика, певчих, священника и меня. Двухметровую фигуру Матвея видно издалека - он стоял у иконы Серафима Саровского. Я тихонько вошла и встала у иконы Матроны Московской. Про нее я прочла первым делом в Мартиной книжке и прослезилась. Захотелось поставить свечу перед ее иконой, что я и сделала, постояв какое-то время. Вообще, книжка оказалась интересной и читалась на одном дыхании.
Я чувствовала себя непривычно и как будто лишней. Слова понимались с трудом, стоять тяжело, и в пальто становилось жарко. Но почему-то я не решалась уйти, хотя никто не держал. Я купила еще свечей и поставила перед образом Спасителя, Богородицы (не знаю, какой именно), Иоанна Кронштадтского и оставила одну свечу для Серафима, но не решилась подойти. Матвей, разумеется, не знал, что я здесь и не узнал бы, но я не могла пройти мимо, не поздоровавшись, сделать вид, будто меня нет, а как с ним поздороваться во время службы, я не представляла. Отвлекать не хотелось... В общем, какое-то время я стояла перед алтарем, плавила свечу в руке и ждала, когда Матвей отойдет. Почему-то когда мысли о захождении в храм бродили в моей голове, по соседству не промелькнула и вполне логичная, что Матвей в этом храме тоже окажется. Небось, ни одной службы не пропускает, как же иначе... это его мир и привычный образ жизни. Наверное, потому он всегда такой улыбчивый и приветливый. Что-то бесконечно светлое и радостное есть во всем этом, но понять не могу. Такое ощущение, что меня куда-то не пускают, не дают что-то осознать и почувствовать. Я чужая среди этих людей, не могу разделить то, чем они живут. А хотелось бы? - спросила я себя. Раньше я бы ответила отрицательно, ибо не видела надобности в обрядах. А теперь... не знаю. Я покосилась на Матвея, который и не думал оставлять Серафима, посмотрела на его светлое красивое лицо, поразмышляла еще немного о его жизни и вдруг подумала, что мне неприятно, когда чей-то важный и, судя по всему, прекрасный мир остается для меня непостижимым и неощутимым. То ли во мне заговорило тщеславие, то ли обычное любопытство, но факт есть факт: мне не понравилось чувствовать себя чужой.
Вдруг все зашевелились, переместившись в правую сторону храма. Вот как, интересно, он узнал об этом? Никто ведь не подошел к нему, не отвел к кресту за ручку. Он сам все нашел, точно зная куда идти, и это казалось необъяснимым и почти чудесным. Когда я подходила к кресту, почему-то коленки затряслись, и я всерьез испугалась, что вот-вот упаду. Но удержалась. Голова закружилась, и стало так хорошо и радостно, как никогда раньше. Я добрела до лавочки, присела и стала приходить в себя.
После окончания службы немногочисленный народ разошелся. Интересно, это и есть отец Геннадий? Я видела, как Матвей выходил из храма. Так я с ним и не поздоровалась, и почувствовала себя виноватой. Не перед ним, а перед самой собой. Как будто в моем явлении сюда было что-то неприличное, и об этом стоило молчать. Я знала, как обрадовались бы мои новые друзья, узнав, что я была здесь, но мне совсем не хотелось об этом говорить. Я слышала, как женщина у свечного ящика разговаривала со священником. Видимо, храм закрывается после службы, но меня никто не выгонял. А мне нравилось здесь сидеть и не хотелось уходить. Вдруг вспомнив, что я так и не поставила свечу Серафиму, и она почти пополам согнулась в моей руке, я побежала исправлять оплошность. Но ведь перед закрытием свечи должны задуть, так зачем же я торопилась? При этой мысли стало грустно. Не хочу видеть, как гаснут свечи, а потому лучше уйти сейчас.
Я вышла из храма, и воздух показался еще более промерзшим и жгучим. В Матвеевой пристройке уютно горел свет, а самого его я не увидела. Мелькнула мысль зайти и поздороваться, но почему-то я ее отмела. Вдруг ему будет не в радость принимать меня без Марты - с чаем никто не поможет, а он начнет суетиться... зачем его напрягать?
Я вышла за ворота и побрела по заснеженной тропинке домой.

 
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Актуальные темы
Рафаил Карелин

За что Господь нас терпит?
Рафаил Карелин

читать

Осипов

Ешь, пей, веселись душа моя
Профессор А. И. Осипов

читать

Спешите делать добро

Спешите делать добро
Архиепископ Иоанн (Шаховской)

читать

Что значит быть христианином?

Что значит быть христианином?
Николай Медведенко

читать

Преп. Иустин (Попович)

О духе времени
Преп. Иустин (Попович)

читать

Кураев А. В.

Господь сам приведет?
Кураев А. В.

читать

Кураев А. В.

Покаяние за Царя!
Ерофеева Е. В.

читать

Рекомендуем к чтению

Привяжите себя к Богу
Екатериа Васильева

Без труда не спасешься
Епископ Феофан

Вы молодая. Зачем вам Церковь?
Елена Шевченко

Я мама в кубе!
Дарья Мосунова

Нерожденная Оленька
Ольга Ларькина

Батюшка с чемоданчиком
Протоиерей Артемий Владимиров

Живите с Богом
Виктор Лихачев

Еще успеем
Протоиерей Николай Булгаков

Знамения Смутного времени
Алексей Любомудров

Западные влияния
Владимир Русак

Монах
Сергей Безбабный

Живу на святой земле. Капернаум
Елена Черкашина

«Будет шторм...»
Пророчества и предсказания о грядущих судьбах России

Явления из загробного мира
Проф. Знаменский Г.А. (США)

Авторские книги

Щтзвуки вечности обложка

Отзвуки вечности
Кира Бородулина

Впаутине обложка

В паутине
Кира Бородулина

Тихая охота обожка

Тихая охота
Сергей Шевченко

Валерий Медведев

Рында
Валерий Медведев

Дикарь обложка

Дикарь
Елена Черкашина