Авторские книги
«Любовь Михаила Федосеева». Валерий Немешаев

Данная книга целиком принадлежит автору. Копирование и использование, в каком
либо виде без согласия автора - строго запрещается. Все авторские права защищены.

 

«ЛЮБОВЬ МИХАИЛА ФЕДОСЕЕВА»

Повесть

Посвящается Татьяне

-1-

Фото Валерий Немешаев
Автор книги Валерий Немешаев - актер театра и кино, худ. руководитель, (педагог) детской театральной студии «Я-Актер».

В том, что Мишка Федосеев влюбился, ничего необычного не было. В его возрасте мальчики часто влюбляются. Странным было то, что на этот раз он влюбился ночью, не просыпаясь, прямо во сне.
Воздушный образ девушки, спустившийся откуда-то сверху, уселся на длинную Мишкину кровать и, глядя в глаза, бархатистым голосочком заворковал. Бесконечно долго длилось это воркование. Сквозь отдельные слова его, словно сквозь утренний туман, вдруг проступило прекрасное девичье лицо. Тёплый ветер осторожно притрагивался к волосам ночной девушки и потревоженные им они шевелились, как отражённые от воды солнечные лучи. Волосы Михаила, пронизанные наэлектризованным воздухом волнующего предчувствия, наполнились ответным движением. Ещё до того, как изображение девушки пропало, растворившись, как лёгкое облачко на ветреном небосклоне, сердце спящего девятиклассника пронзила обжигающе-холодная стрела любви. Мерное дыхание его сбилось, сделало чувственный перебой, и отягощённое неожиданной паузой, заработало в абсолютно новом, непредсказуемом режиме. Мгновенно родившееся чувство, переполнило Мишку и, освобождаясь из его тела, оно перевоплотилось в маленькую горячую слезу, незаметно упавшую на прохладную подушку. Именно так зарождается что-то новое, именно так зародилась Мишкина любовь.
Ученик 9 «б» класса, Михаил Федосеев, был очень скромным и сосредоточенным в себе юношей. В школе его часто видели стоящим возле окна шумного коридора с задумчивым, отрешённым от жизни взглядом. Вряд ли взор девятиклассника проникал дальше оконного проёма, дальше прозрачной перегородки, разъединяющей холод и тепло; кажется, он застревал где-то внутри Михаила, даже не притрагиваясь к его глазам. А сам хозяин, внешне присутствующий в суете школы, внутренне отсутствовал в ней.
Куда устремлялось его задумчивое внимание? Что искал он в глубинах своего хрупкого, неоформившегося организма?
Ответов на эти вопросы не мог дать никто, тем более сам Михаил. Он мог стоять так очень долго, пока пронзительный звонок не выдёргивал его из цепких объятий задумчивости или какой-нибудь школьник, вспотевший от безрассудного баловства, не натыкался на застывшую Мишкину фигуру.
Если малое не подчиняется большому - это раздражает. Если, кто-то грустит, когда все веселятся - это протест. Заставить одного подчиниться большинству проще, чем попытаться его понять или принять. Поэтому, чаще всего затрещина по русым волосам выводила Михаила из его дремотного состояния.
- Чего стоишь, как дурак, давай в салки играть... только, чур, ты вода.
Не подчиняясь внутренне, Михаил стеснялся или боялся не подчиняться внешне. С грустными глазами, с улыбкой, насильно приклеенной к лицу, отсчитав до десяти или пятнадцати, он бросался в визгливую толпу отыскивать своих навязчивых школьных друзей. И к общему удовольствию, почти всегда отыскивал их.
Школа, в которой девятый год учился Мишка Федосеев, была математической. В ней был факультативный кружок по математике; пять-шесть очкариков обожающих точные науки и преподавателей по этим точным наукам. Часто проходили районные и городские конкурсы по геометрии и физике, и была большая доска почёта, увешанная фотографиями этих очкариков в обрамлении почётных золотистых грамот.
Для Михаила места на доске почёта не было. Химию он не любил, физику терпел, да и к почитателям математики не принадлежал; он вообще, мало к кому и чему принадлежал, будучи, как говорят «белой вороной» внешне обёрнутой во всё серое.
Высокий, сутулый и худой, он производил впечатление испуганной птицы, лишённой главного - умения летать. За девять лет учёбы он не обзавёлся школьными друзьями, не проявил себя в спорте - приносящим уважение и авторитет, не льстился к учителям - вымаливая оценочных поблажек. Одетый во всё бесцветное и большое, сам Мишка казалось, не замечал этой бесцветности, как насмешка, прилипшей к нему с раннего детства. Он трудно жил сквозь неё, преодолевая её. Без совместимости. Об этом говорили голубые глаза девятиклассника, выглядывающие из его глубин. В них светилось спрятанное, никому недоступное знание. Что-то внутри говорило Федосееву, что он должен терпеть, что должен пройти эти испытания детства. Слышал ли Михаил Федосеев свой внутренний шепот?
Ещё одной особенностью Мишкиного организма был низкий голос. Пугаясь, что из его худенькой груди может извлекаться подобная низкочастотность, девятиклассник, скрывая и стесняясь её, часто соскальзывал на тихое, еле слышимое бормотание.
- Что ты там шепчешь Федосеев, говори громче, или опять не выучил?
Михаил почти всегда соглашался с последним доводом учительницы, предпочитая получить незаслуженную двойку, чем оглушить стены класса своим певучим баритоном. Вибрирующая бархатистость голоса, всё более крепнувшая внутри, казалась ему страшным несоответствием всему остальному живущему в нём: вдумчивому и спокойному.
«Прямо, рок музыкант, какой-то...» - думал он, тщательно исследуя перед зеркалом свой открытый рот. Но, не найдя в нём ничего сверхъестественного Мишка шёл спать.
Так одиноко проживал свои дни Михаил Федосеев, пока в его жизни не произошёл крутой переворот. Два года назад, на день рождения, родители подарили Мише новый фотоаппарат. Простенький, в аккуратном чехольчике, с блестящими линзами на солнце абсолютно изменил жизнь школьника.
C его появлением, осторожные чувства Федосеева-младшего стали крепнуть внутри, чаще прося выхода наружу. Фотоаппарат и, как следствие фотографии, позволили их хозяину тщательнее разглядеть окружающий, как будто только что рождающийся мир. Красота его, переливаясь из одного в другое - из зимы в весну, из лета в осень - ни на секунду не умирала. Нужно было вооружиться лишь терпением и желанием, чтобы безотрывно наблюдать её непрерывающиеся мгновения. Миша увидел через объектив камеры эту доступную всем красоту и обомлел. Как мог он не видеть этого раньше!
Окошечко в мир прекрасного оказалось очень узким, но именно это ограничение позволило Михаилу разглядеть то, чего он не видел до этого обычным взглядом. Ограничение укрупняло незамечаемые мелочи, оно снимало суетность восприятия этих мелочей и облитые вниманием человека они вдруг, как в сказке, становились прекрасными. Михаил увидел это и ощутил, неосознанно ощутил, что его взгляд это его чувства, способные полюбить и разбудить в увиденном - взаимность. Открытие ошеломило его и, будучи человеком застенчивым, он, как самую драгоценную вещь, появившуюся у него, спрятал свою находку очень далеко внутри себя, не показывая и не хвалясь ею. Ни родители, ни одноклассники, ни учителя, никто на земле не знал каким мощным, внутренним светом освещена теперь Мишина душа. Он, как-то умел скрывать свои чувства. Ему одному было менее одиноко, чем в шумном школьном коллективе. Мишкино внимание не было приковано к внешнему миру, он уже умел видеть его обманность. Принимая мир, он пока не принимал в нём людей. Поэтому его и называли за глаза, а бывало и в глаза - тормоз, тихоня, чудак.
Мишку это задевало и расстраивало, но значения этих слов не проникали в него, раня лишь своей крикливой, но несправедливой навязчивостью. И тогда, заворачиваясь поглубже в себя, он действительно ощущал себя белой вороной, отторгнутой, но не до конца изгнанной из жизни людей.

-2-

Проснулся Мишка от ощущения тёплого счастья, прикорнувшего у его щеки. Утро властно проявлялось настырными звуками и запахами: близкими голосами птиц, далёким тарахтением машин, приглушенным голосом мамы и настырным ароматом утреннего кофе. Открыв глаза и оживив звуки, греясь ещё остатками сна, Михаил ждал подтверждения наступившего утра в бодрящем звонке будильника. Вошла мама и её добрые глаза разбудили ещё сильней. И уже умываясь холодной водой, старшеклассник Федосеев ощутил неописуемую радость, вдруг наполнившую его. Радость была необъяснимой и неожиданной, а её пугающие размеры бесконечны. Словно вся вселенная вливалась в сердце, переполняя его звучащим ожиданием огромного счастья. Ликующе радостно и необъяснимо страшно звучала внутри эта музыка. Миша посмотрел на своё мокрое лицо в зеркале и, подтверждая переполняющие чувства, радостная улыбка ответила ему. «Это я!» - думал он, убегая от зеркального отражения, так же поворачивающегося к нему спиной.
Дорога в школу освещалась всё тем же солнцем. Осень дарила последние сухие деньки, прогуливаясь лучами по голым веткам тополей. Словно заботливые санитары оборачивали они деревья невидимой, согревающей материей. Замечая танцующие в остекленевших лужах солнечные брызги, запоминая их жалящую до слёз истеричность, Мишка торопился на первый урок.
Старенькое здание четырёхэтажной школы находилось рядом с Мишкиным пятиэтажным домом. Из окна своей кухни девятиклассник Федосеев, сколько хотел мог видеть угол школы, вместе с большими окнами, выпирающими из розовых стен. Ярко освящённые по вечерам, они удивляли своей доступной откровенностью. Трудно было не заглянуть в эту, непрячущуюся от посторонних, другую жизнь. Мишка заглядывал. Поэтому школа присутствовала в его жизни, намного больше отпущенного занятиями времени. Иногда увеличив объективом фотоаппарата освещённые вечерние окна, он узнавал знакомые очертания предметов, находящихся в аудитории и фигуры учителей, прислонившихся к ним. Угадывал он настроение, царившее в классе. Близость школы и приближала, и отдаляла её. Утреннюю школу она отдаляла.
Сдав пальто, поднявшись сквозь шумные коридоры на третий этаж, Мишка вошёл в тёмный и прохладный кабинет химии. Кислый запах химикатов, давно въевшийся во все предметы, встречал каждого ученика. Нужно было прожить с ним несколько минут, чтобы наполнившись, перестать замечать. Таблицы химических элементов обеляли тёмные стены аудитории, из всех углов на учеников взирали умные, глиняные глаза учёных, а разнокалиберные колбы, всевозможных цветов, пестрили на многочисленных полках и шкафах. Чёрные шторы кабинета были всегда наглухо задрапированы, а в углу рядом с учительским столом, опустив бессильно костистые руки, стоял белый, светящийся скелет. К его пустым глазницам и хищным челюстям, связанным обычной проволокой, боялись подходить все ученики школы, включая отъявленных смельчаков.
Именно он охранял знания, живущие в химическом кабинете и учительницу, Тамару Степановну, распределяющую эти знания. По ночам скелет гулял по химическому классу, пил серную кислоту и разговаривал с глиняными головами учёных. Каждую ночь из кабинета химии слышался стук его костяных пяток о деревянный пол, старческое бормотанье, хихиканье и клацанье зубов. Так говорила вахтёрша, бабушка Таисия, охранявшая ночную школу. Так говорила Тамара Степановна, наказывая отличившегося ученика «двойкой». Учительница всегда подкрепляла плохую оценку обещанием, что ближайшей ночью «Йорик» - так звали скелета - непременно посетит двоечника и споёт ему весёлую песенку про свои крепкие зубки. Учительница химии любила шутить. Но многим ученикам было не до шуток, когда в их воспалённый утренний сон вползал клацающий скелет и, приблизившись к лицу, сипло припевал одну и ту же фразу: - «Отдай моё сердце... отдай моё сердце»!
Усевшись за парту, Мишка огляделся; до начала урока оставалось несколько минут. Знакомые одеждой, повадками и утренними, не проснувшимися шутками, одноклассники заполняли класс. Все они, девочки и мальчики, были очень разные: настроениями, характерами, судьбами; но в то же время что-то немыслимо одинаковое накрывало их общим фоном. Что-то связывало всех.
К учительскому столу подошла Тамара Степановна. Её глаза, чрезмерно увеличенные стёклами очков, пробежались по головам учеников.
- Здравствуйте ребята, кто сегодня, дежурный?
- Федосеев! - крикнул кто-то с задней парты.
- Не смешно... - парировала учительница.
На каждом занятии по химии повторялась эта глупая шутка.
- Ну... кто будет растворы разливать?
Две девочки-близняшки, сидевшие на первой парте, поднялись и подошли к столу учительницы.
- Ася и Тася, хорошо. Пойдемте.
Когда они скрылись за перегородкой, отделяющей класс от маленькой лаборатории, прозвенел бодрящий звонок. Остатки задумчивости с девятиклассников сдул голос преподавателя, отчетливо и повелительно разлетевшийся по классу:
- Ну что же... сейчас проверим, как вы выполнили домашнее задание.
Вместе с подносом, уставленным колбами, её доброе, расплывчатое лицо поплыло по проходам аудитории. И уже в монотонном, возрастающем шуршании открывающихся тетрадей, раздался звук входной двери.
- Здравствуйте ребята, я привела к вам новенькую.
Все повернули головы на голос входящей классной руководительницы.
- Это Марина Сидорова - ваша новая одноклассница, прошу любить и жаловать.
Мишка машинально оглянулся на голос и остолбенел. Прозрачная девушка, из его сегодняшнего сна, стояла возле открытых дверей класса и улыбалась. Её открытая улыбка предназначалась всем ученикам в классе, она предназначалась и Тамаре Степановне, продолжавшей расставлять колбы с синей жидкостью, и на портреты учёных, была направлена эта улыбка, и к Мишке притронулась она, растрепав его русые волосы; улыбка предназначалась всем вместе, не будучи предназначена кому-нибудь одному. Федосеев в одну секунду захлебнулся от света, исходившего от знакомого лица незнакомой девушки и, перестав что-либо понимать, отвернулся от двери. Сердце его бешено колотилось.
Новенькую усадили куда-то на задние парты, а отвечать домашнее задание вызвали, конечно же, Михаила. Он знал его, он всё добросовестно выучил, но боясь встретиться с новой ученицей глазами, а главное, боясь её узнавания себя, Мишка пробормотал какую-то бессмыслицу, ещё ниже опустив голову к парте.
- Ну что же Федосеев, классифицируем твоё нечленораздельное бубнение, как категорический отказ от ответа, что автоматически приравнивается к двойке. Ты согласен?
Мишка молчал.
- Молчание, как известно, знак согласия. Дневник попрошу на мой стол.
- А что вы проходите, Тамара Степановна? – спросила Марина.
Хрустальный голос новенькой, словно вынырнувший из ночного Мишкиного сна, прозвучал сзади.
Тамара Степановна объяснила Марине тему задания, ту, которую вечером учил, а утром повторял Федосеев.
- А можно я отвечу, мне кажется я смогу.
- Конечно, попробуй.
Новенькая вышла к доске, на самое освещённое место в классе, аккуратными, длинными пальцами взяла мелок и, осветив улыбкой всё пространство перед собой, стала говорить...
Дебют новенькой был удачным. Мишкина двойка, перевернувшись наоборот, вылетела из его дневника и мягко опустилась противоположным значением в аккуратный дневник новенькой, Марины Сидоровой. Соединённые этой метаморфозой ученики встретились глазами, когда, счастливая, она возвращалась к своей парте.
- Извини...
Произнесла она тихо, глядя с благодарностью в глаза Федосеева. Ничего не ответил Михаил.
Придя после занятий домой, он разложил все воспоминания учебного дня на своём столе и замер. Хаотичная мозаика событий переливалась огнями и сквозь это многоцветье, исподволь, как при проявке фотографии, выступило, укрупняясь, Маринино лицо. Оно вбирало в себя все остальные события прошедшего дня, уменьшая их размеры и значения. С волнением Мишка приподнял, собранный по крупицам образ, и осторожно погрузил в себя глубоко, глубоко, до полного соединения. Так он отъединил Марину от остальных людей и воссоединил с собой. Так у Мишкиной ночной любви появилось земное отображение.

-3-

Ничего не происходит случайно, во всём есть свой высший, гармоничный смысл. Даже если он не совпадает с нашим видением проживаемых событий. Даже если он противится им. Необходимо научиться ждать. Не торопиться и ждать. Пока иероглифы жизни не приобретут привычные очертания, пока мы не научимся читать эти незнакомые буквы и слова. Просто читать.
Все последующие дни Миша жил ожиданием встреч с Мариной. Эти встречи происходили на уроках, в школе, среди суеты и общего внимания, прикованного к новой ученице. Внимание было большим. Марина обладала удивительным свойством располагать к себе всех людей: добрых, злых, хитрых, старых, молодых. Её обезоруживающая улыбка прогоняла плохое настроение, утреннюю сонливость и даже плохие оценки. Ученица Сидорова могла запросто признаться учителю географии, что не выучила урок, по причине усталости и болезни головы и улыбка, прикреплённая к этому признанию, решала больше чем искренность самого признания. Так или не так, но скоро Марину прежде, чем вызывать к доске, сначала спрашивали знает ли она ответ. Маринина честность была стопроцентной. Но в то же время она была прилежной ученицей и хорошие оценки в журнале напротив её фамилии почти всегда были заслуженными. Просто Марине чаще ставили «пять с минусом», когда другому ученику, за аналогичное ставили «четыре с плюсом». Потом время стирало знаки и цифры, лишённые их, приобретали в журналах совсем другое значение.
Не была лишена Марина и другого внимания. Это внимание было более скрытым и оттого совсем неприятным для Михаила. Новая ученица 9-б класса была очень красивой девушкой. Высокая и спортивная, она вольно и невольно приковывала внимание всех. От её тугой длинной косы, от её короткой чёлки, высоких бровей и голубых глаз никому не хотелось отводить взгляда. Правда на острые коленки, не пялились так откровенно, но по возможности, с удовольствием глядели и на них.
- Ты чего так смотришь на меня? - было обычной фразой девятиклассницы Сидоровой.
- Да так, извини, задумался что-то... - был обычный ответ отвечающего.
Но Миша, наблюдая со стороны за этим вниманием, внешне не участвовал в этом процессе никак. Его повышенный интерес к однокласснице ещё больше закрывал Мишу от всех школьников, от всех людей. И Марина не была исключением. На неё - ту, которую он всегда хотел видеть - он больше всего боялся смотреть; к ней - с кем он постоянно мечтал остаться наедине - он больше всего не смел подходить. Он, проявляя к Марине самый обострённый интерес, единственный из класса не проявлял к ней никакого внешнего внимания.  Он закрывался в себе, поглядывая на жизнь, бурлящую рядом, сквозь щёлочки своих объективов, направленных в разные стороны. Фиксируя всё вокруг, быстрыми, невидимыми взглядами, как неслышными щелчками фотоаппарата.
Запечатлевая школьную жизнь, полноценно проживал он её чуть-чуть позже, дома, оставаясь один на один с её художественным отражением в себе. И в этом непростом творчестве, Марина была главной и любимой героиней.
Конечно, она замечала его нелюдимость и невнимательность к себе, но, в те первые недели, на новом месте, в новой школе слишком много внимания девочки было приковано к другим, более доступным и понятным людям и обстоятельствам. Тем более девочки в её возрасте, умеют строить свои симпатии к людям, исходя из проявленного или не проявленного к ним внимания. А Мишка в этом плане был глупым, невоспитанным тихоней, в общем, никому неинтересным молодым человеком.
Так что их пронизанные школьной суетой встречи, видимыми проходили только для одного Мишки, да и проходили они не в школьных стенах, а больше в душе девятиклассника, раскрытые в себе и скрытые для остальных. Наверно это не очень правильно и даже не совсем честно, но Федосеев ничего с собой поделать не мог. Так он видел мир и так в нём жил.
Он стал больше фотографировать: одноклассников в школе, учителей, незнакомых школьников. Портреты учащихся, групповые снимки, благодаря его стараниям стали распространяться среди учеников школы. К нему подходили, просили снять для друга, для доски почёта, для мамы и папы, а то и просто на память, для себя. Мишка не отказывался, он честно фотографировал всех желающих, печатая по вечерам снимки в своей маленькой домашней фотолаборатории. Во всей этой бескорыстной деятельности, лежал только ему одному доступный смысл. Не редко из групповых фотоснимков на него глядело обожаемое лицо. Живая Марина выныривала из мерцающей темноты прямо на Мишкином столе и смотрела на него улыбающимися глазами. Это ли было не чудо. Это был самый дорогой подарок фотографу Федосееву, за его невидимые переживания и труды. Он аккуратно укрупнял любимый образ девушки и, отъединив его от остальных учеников, печатал отдельно. Так со временем, стены его комнаты запестрили Марининой улыбкой. И пусть фотографии были не совсем чёткими, пусть размытыми, не важно; с глянцевой бумаги, поблёскивая, смотрело живое лицо, а Мишкино, не менее живое, светилось ответным взглядом. И никто, никто не мог помешать встречному соединению их глаз...
Время незаметно спешило вперёд. Осень стремительно влетела в зиму, перекрестки улиц завьюжили встречными, снежными ветрами, а ночная темнота наваливалась на город почти мгновенно. Тяжёлые низкие тучи цеплялись за крыши девятиэтажных домов и, повиснув над ними, долго освобождались пушистым снегом. В полуоткрытые форточки врывалась озонирующая свежесть, бодрящая и усыпляющая одновременно. Мысли становились вялыми, простуженными, легко клонящимися к холодной подушке.
В один из таких вечеров Мишка Федосеев лежал на диванчике с открытым учебником алгебры на коленях и монотонно повторял то, что напрочь не понимал. Его мысль, раздвоившись, разлетелась в двух противоположных направлениях. Полёт одной утыкался в потрёпанный учебник алгебры, вяло пытаясь осветить пониманием многочисленные формулы, воткнутые памятью в натруженную голову. Это удавалось с трудом, то есть, почти не удавалось.
За стремительным полётом второй, её хозяин уследить не успевал. Она визгливо улетала от него, набрав немыслимую даже для мысли скорость. Как дым за сверхзвуковым самолётом, полёт её был очерчен тонкой полоской, запоздало указывающей направление движения. С большим опозданием поспевало за ней Мишино внимание. Мысль улетала всё дальше и дальше и, пытаясь не потерять её, сконцентрировавшись только на ней, он догнал её и, прицепившись намертво, влетел на сумасшедшей скорости в глубокий сон.
Там, куда он уснул, было тепло. Сны это ведь наши затаённые желания. А желания - продолжения наших возможностей. А они часто направлены на противоположное тому, что имеет человек. Зимой мы желаем лета, летом - зимы, в жару - прохладу, а после сладкого нам обязательно подавай солёненького. Только поэтому из снежной метели, не на шутку разыгравшейся за окном комнаты, на упругих крыльях своего сна, Мишка влетел в жаркое лето, к тёплым волнам Чёрного моря.
Морской ветер, наполненный запахом высыхающих водорослей и влажных камней, моментально пронзил Михаила. Как часто бывает во сне, своего тела, заснувший, не чувствует, оно как бы присутствует на периферии происходящих событий, не оттягивая на себя никакого внимания. Федосеев лежал на тёплой гальке, чувствуя нечувствуемым телом бархатистое, вечернее тепло. Шум лёгких волн и шуршание камней заполнило собой всё пространство. Даже зрением, даже осязанием и обонянием воспринимался этот всепроникающий влажный шорох. Федосееву Мишке было так невероятно хорошо поглощать это спокойствие, что страх законченности этого восприятия, притупляя высшие точки наслаждения, был просто необходим; иначе чувства взорвали бы девятиклассника своей остротой. Федосеев полностью растворился природой.
Вдруг на далёком горизонте искристого моря появилась чёрная точка. Она покачивалась на волнах, которые вдали от берега были, конечно же сильнее. Мишка пригляделся, точка медленно приближалась. Миллиметр за миллиметром морского пространства. Она, то терялась скрытая волнами, то появлялась на невысоком гребне одной из них.
«Чайка наверное» - подумал Миша и сон вновь легко склонил его голову на тёплый песок. Блаженство длилось бесконечно долго, пока вдруг, до его успокоенного слуха не долетел жалобный, человеческий крик. Крик рождало море. Даже не успев принять решения, бестелесное Мишкино тело оказалось в воде. Вода была очень тёплой, такой тёплой, что не чувствовалось грани между двумя соприкасающимися стихиями. Как будто одно продолжало другое. Тело моря, легко приняло тело девятиклассника и без видимых усилий само повлекло в сторону крика. Бесшумно работая мыслями, Федосеев приближался к качающейся точке. Он уже отчётливо видел, чью-то голову, взмахи белых рук над ней; он отчётливее слышал мольбу в срывающемся голосе, отчаянье и страх; и когда до утопающего осталось совсем немного, когда Михаил стал различать ускользающие детали, позволяющие приблизить облик несчастного, тот неожиданно пропал. Взял и исчез!
Как-то вмиг стихло волнение и вечернее море, потяжелевшее без солнца, стало пустым и безразличным. Ни чаек, ни звуков, ничего. Даже близкий берег отодвинулся, став угрожающе далёким.
Пока Миша Федосеев воспринимал эти внезапные изменения, он, как-то забыл о цели своего заплыва, но как только картина этих изменений осмыслилась им, его голову обожгла страшная мысль: - «А где же человек, где женщина-то?!».
Мишка уже, как-то знал, что тонущий человек-женщина; прокрученная назад плёнка восприятия, проявила тонкие руки, длинные пальцы, расплывающиеся по воде светлые волосы; всё это было женским...
Оглянувшись по сторонам, не обнаружив ничего, Федосеев нарушив всю свою юношескую застенчивость; взвыл, как от невыносимой, не проживаемой боли: «Где ты!?».
Не услышав звука собственного голоса, не увидев никакого ответного движения, девятиклассник отчаянно ринулся под воду. Под водой было светлее, и видимость была лучше. Дышалось труднее, но глупыми вопросами: «Чем же я дышу под водой?» - Мишка себя не утруждал.
Он ринулся к песчаному дну, которое расплылось внизу огромным жёлтым пятном. В центре этого пятна, извиваясь контурами, белело женское тело. Оно было невозможно близким и невыносимо далеким и, приближаясь к нему, делая титанические усилия, Мишка всё дальше и дальше отдалялся от него, и лишь прекратив движение, отчаявшись приблизиться, он тот же час оказался с ним рядом. Красивое, удлиненное рябью воды тело девушки, лежала на дне, спиной к Михаилу. Волосы утонувшей шевелились, как легкие водоросли и, покачиваясь, поднимались вверх.
Боясь прикоснуться к ним, Мишка неосознанно потянулся к руке девушки и, взяв её за запястье, медленно развернул к себе лицом:
- Марина!? - удивлённо выдохнул он.
Мощный заряд тока ударил в Мишкино сознание, и вмиг он проснулся.
За окном кружился пушистый снег, мягкие снежинки осторожно падали на окно, падали и таяли... и невозможно было это остановить, и не хотелось этого останавливать. В Мишкиной голове оживала одна и та же строчка: «И тогда слеза стекла, с посветлевшего стекла... и тогда слеза стекла с посветлевшего стекла...».
«Чья слеза, зачем слеза?» - этого Мишка не знал.
Ему было необходимо просто повторять, эту неизвестно откуда взявшуюся строчку, неизвестно для чего повторяемую им; словно смысл снежинок, падающих на стекло и тающих на нём, мог быть понят именно этой фразой. Словно смысл любого произошедшего события, важного и неважного, мог быть вмещён в одну фразу, всего в несколько слов. Ах, как важно это было понять!
Из форточки тянуло сыростью, впереди лежала бессонная ночь.
На следующий день, Миша Федосеев выпросив у родителей немного денег, купил себе новый альбом, кисточки и акварельные краски. В неспокойную душу девятиклассника вливалось новое творчество.

 
1  2  3  4  >
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Актуальные темы
Рафаил Карелин

За что Господь нас терпит?
Рафаил Карелин

читать

Осипов

Ешь, пей, веселись душа моя
Профессор А. И. Осипов

читать

Спешите делать добро

Спешите делать добро
Архиепископ Иоанн (Шаховской)

читать

Что значит быть христианином?

Что значит быть христианином?
Николай Медведенко

читать

Преп. Иустин (Попович)

О духе времени
Преп. Иустин (Попович)

читать

Кураев А. В.

Господь сам приведет?
Кураев А. В.

читать

Кураев А. В.

Покаяние за Царя!
Ерофеева Е. В.

читать

Рекомендуем к чтению

Привяжите себя к Богу
Екатериа Васильева

Без труда не спасешься
Епископ Феофан

Вы молодая. Зачем вам Церковь?
Елена Шевченко

Я мама в кубе!
Дарья Мосунова

Нерожденная Оленька
Ольга Ларькина

Батюшка с чемоданчиком
Протоиерей Артемий Владимиров

Живите с Богом
Виктор Лихачев

Еще успеем
Протоиерей Николай Булгаков

Знамения Смутного времени
Алексей Любомудров

Западные влияния
Владимир Русак

Монах
Сергей Безбабный

Живу на святой земле. Капернаум
Елена Черкашина

«Будет шторм...»
Пророчества и предсказания о грядущих судьбах России

Явления из загробного мира
Проф. Знаменский Г.А. (США)

Авторские книги

Щтзвуки вечности обложка

Отзвуки вечности
Кира Бородулина

Впаутине обложка

В паутине
Кира Бородулина

Тихая охота обожка

Тихая охота
Сергей Шевченко

Валерий Медведев

Рында
Валерий Медведев

Дикарь обложка

Дикарь
Елена Черкашина