Истории из жизни

Живите с Богом


Храм Покрова на Нерли Владимирской области источник фото: pokrov.de

1

Много храмов на Руси. Каждый по-своему красив. Но нет прекраснее маленькой белоснежной церкви, что многие сотни лет стоит на святой и древней Владимирской земле. Храм Покрова на Нерли...

В тот год я шел к нему через непролазные топи северной Мещеры, маленькие деревеньки, спрятавшиеся в лесах под Судогдой. До этого мне довелось видеть знаменитую церковь, построенную князем Андреем Боголюбским только на репродукциях и календарях. И стремление наконец-то воочию увидеть это чудо было так сильно, что я не обращал внимание на проливные дожди, сопровождавшие меня всю дорогу. Самый сильный дождь пришелся на предпоследний день пути, когда леса должны были вот-вот расступиться и уступить место лугам былинной Клязьмы. Вода лилась сплошным потоком, так, что дышать было трудно. Лесная дорожка, круто сбегающая вниз, превратилась в сплошной поток. Я поскользнулся, и он, словно я сидел на санках и съезжал с ледяной горки, стремительно понес меня вниз. На мое счастье, в деревеньке Ширманихе, куда я благополучно «въехал», меня приютили на ночь добрые люди. Ложась спать в роскошную постель, уставший, но уже сухой, накормленный, трогаю губами медный образок с изображением святителя Николая:

- Спасибо тебе, угодник Божий, что не оставляешь меня в пути. Сделай, пожалуйста, так, чтобы завтра эти проклятые дожди кончились... Дай мне Господи Иисусе сил дойти до конца... Благослови людей, приютивших меня... Со стороны молитва моя может показаться наивной. Но многолетние странствия научили меня простой истине: чем искренней твоя молитва, тем более она кажется детской и наивной, но тем вернее она будет услышана наверху.

Утро выдалось ослепительно ярким. Ничто не напоминало о вчерашнем ненастье. Солнышко играло переливами на мокрых листьях, окнах дома и даже на перьях петуха, не просохших после ливня. Прощаюсь с Ширманихой и уже через два часа стою на полевой дороге. Сзади меня сплошной синей дымкой виднеются леса. Так величествен их вид, так пугающе огромны они, растянувшиеся во всю ширь горизонта, что я на миг усомнился: правда ли мне удалось пройти сквозь эти леса? Впереди меня - болотистая низина Клязьмы. Чем дальше иду, тем тропка уже. Скоро не понимаю - дорога ли это, или коровьи тропы. Правда, в деревне меня предупредили, что разумнее всего к храму попасть через Владимир: " пешком мы давно не ходим, а моста через Клязьму там нет". Но я почему-то был уверен, что пройду, да и выбора у меня нет: идти через Владимир - это лишний крюк в двадцать верст.

Наконец, и Клязьма, глубокая и быстрая. Пусть и не очень широкая, но с рюкзаком и в одежде мне ее не переплыть. А за рекой - огромный луг, где-то в самой середине этого луга островок деревьев, и над ними - знакомый купол. Километра не будет, но как его преодолеть?

Я так всматривался вдаль, что не заметил невдалеке стоявшее строение - то ли дом, то ли сарай. Вновь проснулась надежда. Почти бегом направляюсь к домику. Внутри слышны голоса. Вхожу. На земляном полу туша коровы. Несколько мужчин столпились вокруг ее. Кто-то орудовал топором, кто-то ножом. Рыжий паренек лет семнадцати раскладывал куски мяса по тазам. Обстановка в комнате - печь, стол, да две крашенные табуретки. Мужики так увлечены своей работой, что никто из них не заметил, как я вошел. Они громко переговаривались. Самый юный из них, тот, что рыжий, обращается к невысокому коренастому мужчине, ожесточенно орудующему топором:

- Вань, дай немного порубить. Слышь, что говорю? Отдохни.

- Отстань, - как от мухи отмахивается от парня мужик. - Это тебе не шутки - разделывать корову уметь надо. А если тебе здесь надоело, иди отсюда и смени Петровича.

- Умник нашелся. Вы вчера пили, а я стадо целый день один гонял...

- Ну, какого хрена ты врешь? - взорвался Иван. - Много мы пили?

Его возмущение поддержали остальные. Один из них, по виду самый старый произнес:

- Вот сегодня будем пить, это да. Я вчера председателю так и сказал: ты нам, Сергей Иванович, зарплаты пол года не платишь, а жить ведь тоже надо.

- Ну, а он? - спросил кто-то из мужиков. Было видно, что разговор с председателем пересказывался не первый раз, но слушали они его с видимым удовольствием.

- А чего он? Мол, некогда, Сидоров, с тобой говорить, приди в другой раз. Когда, спрашиваю, в другой?  Мы неделю за Клязьмой стадо пасем, от щей и каши уже воротит. Да и Троица на днях, отметить надо. Сидоров сделал паузу. Мужик, орудовавший ножом, даже прекратил работу. Я же оказался в глупом положении. Меня упорно никто не видел. Получалось, что я стою и подслушиваю. Мне бы еще секунду-другую подождать, чтобы люди насладились финалом этой истории.

Позже я его услышал: «Ладно, говорит он мне, черт с вами, похуже выбирайте коровку и забивайте». Но я, воспользовавшись наступившей тишиной, произнес:

- Здравствуйте, люди добрые. Бог в помощь!

- И вам - здравствовать, - произнес кто-то.

- Мне бы на тот берег перебраться. Не подскажете, как? Сидоров, смотревший на меня безо всякой приязни, произнес сквозь зубы, будто рублем одарил:

- У нас на берегу паром стоит. Мы на нем коров перевозим. Дня через два собираемся съезжать отсюда. Вот тогда и переберетесь.

- Через два? И раньше нельзя? - Я не мог скрыть огорчения. Мужик ответил с явным злорадством:

- Ничем помочь не можем... Поблагодарив, я вышел из домика, снял рюкзак и, присев на траву, стал смотреть на расстилавшуюся за рекой равнину. Купол храма был хорошо виден. Цель, казавшаяся столь близкой, стала вдруг далекой. А Клязьма, словно в насмешку надо мной, очаровывала своей кротостью: ее воды в десяти шагах от меня текли совсем бесшумно. И только редкий всплеск играющей рыбы нарушал тишину... Я и не заметил, как подошел и сел рядом рыжий паренек.

- Ребята удивляются, как вы здесь очутились? Из Луневки автобусом можно спокойно до Владимира доехать, а оттуда в Боголюбово. Разговаривать не хотелось, но быть невежливым не хотелось тоже:

- Знаю. Просто я пешком хожу.

- Пешком? А что, нужда какая?

- Да как сказать? Одним словом, я журналист... Хожу по России... А в храме этом давно мечтал побывать. И чтоб обязательно пешком.

- И много прошли?

- Километров триста.

- Триста?! - и парня будто ветром сдуло: он исчез в домике. До меня доносился сбивчивый рассказ паренька, - видимо, он пересказывал наш разговор. А вскоре я сидел в кругу этих людей и отвечал на вопросы. Первым начал Иван:

- Вы не обижайтесь, что приняли вас неприветливо. Народ сейчас всякий ходит. И не волнуйтесь, Санек вас мигом на тот берег перевезет.

- Это точно, мигом, - радостно подтвердил рыжий.

- Но мне поговорить, уж не обессудьте, с вами хочется, - неторопливо продолжал Иван. - Мечтал с живым журналистом поговорить. Вы, наверное, много по земле прошли, много чего видели. Согласитесь, плохо живет народ.

- Соглашаюсь.

- А кто в этом виноват, не задумывались?

- Так кто же?

- Вы, журналисты! Это вы нам счастливую жизнь пообещали. Народ вам поверил. Он ведь доверчивый...

- Простите, а вы сами - доверчивый?

- А причем здесь я?

- Но вы же от имени народа говорите, или как? Иван улыбнулся:

- Я не могу складно мысль выразить, так что подождите, не перебивайте.

- Простите, я не хотел перебивать. Но я за всех журналистов отвечать не хотел бы. Среди них разные ведь есть люди. И не все они народ обманывали... Слово за слово, мы разговорились. То ли оттого, что им было скучно, то ли впрямь их так волновали вопросы бытия, но мы проговорили почти час. И, кажется, поняли друг друга. Когда Семен Иванович Сидоров в десятый раз стал матюкать власть предержащих, причем, всех уровней, Иван стукнул себя по коленкам:

- Все, хватит. Давайте, мужики, до конца дело доделаем. А вы, Виктор, пока отдохните, потом пообедаем, вечером костерок зажжем, еще поговорим, переночуете, а завтра спокойно пойдете в церковь. - Он выдал эту длинную тираду тоном, не терпящим возражений. Мне не хотелось огорчать Ивана и его друзей, но... Мыслями и душой я был возле стен храма, а потому, поблагодарив их, попросил перевезти меня.

- Как знаете, - мне показалось, что Иван был огорчен. - Но я на вашем месте не спешил бы. Покушайте, отдохните, да и нам интересно поговорить с вами. Мой отец говорил, что Бог не в стенах, а в венах. А стены церковные и завтра стоять будут.

- Не богохульствуй, Ванек, - неожиданно вмешался Семен Иванович.

- И не собираюсь, ты меня просто не понял. А Виктор, надеюсь, понял. Я кивнул, и стал спускаться к парому...

2

Мне не забыть того дня. Не забыть храм, похожий на свечу; монастырь с его знаменитой лестницей в башне, где закончил свой жизненный путь князь Андрей... И даже луг, протянувшийся от храма до Боголюбского монастыря, и никогда не знавший плуга, до сих пор стоит у меня перед глазами. Храм Покрова на Нерли принадлежал тогда какому-то музею, и службы в нем проводились только в воскресные дни. Я же пришел в будний день, но сторож оказался добрым человеком: он открыл мне двери храма...

Незаметно наступил вечер. Внуки сторожа весело резвились на лужайке перед храмом. Сторож предложил мне заночевать в его сторожке. Назавтра мне предстоял дальний путь до Суздаля, а поэтому я без колебаний согласился. Но сон никак не шел. Сначала мешала мышь, возившаяся за печкой. Затем в сумеречных лугах подал свой голос коростель. Впрочем, на самом деле все было проще: что-то нехорошее лежало на душе. Так бывает, когда обидишь кого-нибудь незаслуженно, и не извинишься. Вроде бы и винить себя не в чем, а вот подишь ты... Я вышел на улицу. Звезд не было видно. Над притихшем миром, где один коростель скрипел о чем-то жалобно, царила луна. Яркая, полная, она отражалась в воде озерка, освещая храм волшебным сияньем.

Я медленно еще раз обошел вокруг церкви. Неожиданно раздались чьи-то шаги. Сторож вышел вслед за мной? Нет, у западных ворот храма стоял невысокий бородатый человек. Одет он был просто, даже слишком просто, скорее по-монашески, чем по цивильному. Увидев меня, поклонился. Не знаю от чего, но в тот момент я не удивился его появлению, не спросил, кто он и откуда идет, где заночует. Наверное, не успел. Человек, после короткого приветствия, вдруг совершенно неожиданно предложил мне:

- Давайте споем тропарь Божьей Матери. Я растерялся. К тому же наизусть тропаря я не знал. Незнакомец же спокойно поманил меня к себе, подошел к западным воротам церкви и тихим, но приятным голосом запел: " К Богородице прилежно ныне притецем, грешнии и смиреннии, и припадем, в покаянии зовуще из глубины души: Владычице, помози..." Мне было неловко оттого, что я не знал этих слов наизусть. Оставалось повторять их за стариком. Заметив, он отвесил поклон, а после обратился ко мне:

- Это ничего, что не помните. Можно и без слов молиться. Чувство покаянное, - вот что в себе взращивать надо. А коль взрастишь - беречь и лелеять.

Не помню, что отвечал своему новому знакомому. Возле его ног лежал холщовый мешок. Он достал из него сверток, осторожно развернул и протянул мне какой-то предмет. Это была книга.

- Похоже на душе у вас тяжело. Так бывает. Да еще не поймешь, в чем причина маяты. Добрые люди в старину советовали читать жития святых отцов. Очень помогает. - Книга оказалась в моей руке. Томик был старый, но в очень приличном состоянии. Видно владелец ее был человеком аккуратным. Открыл наугад. Алфавит дореволюционный, с «ятями». Неожиданно для себя углубляюсь мыслями в текст. Два монаха, говорится в нем, идут на богомолье. Один молод, другой старец. Зашли переночевать в крестьянскую избу. Хозяин встретил странников приветливо, приказал домочадцам подать на стол все лучшее, что есть в доме. Гости с благодарностью, помолясь Богу, сели за стол. К удивлению и даже негодованию молодого монаха, старец стал есть скоромное. А шло время великого поста. Молодой странник так и не притронулся к мясу, огорчив тем самым хозяина дома. А старец ел и нахваливал.

На следующий день, поблагодарив крестьянина за гостеприимство, монахи отправились дальше. Молодой, едва они остались вдвоем, накинулся на старца с упреками:

- Ты ел мясо, брат! Я глазам своим не верил... Тот долго не отвечал, а потом, наконец, ответил:

- Неужели ты ничего не понял? Бедный человек проявил к нам такую любовь, что выставил на стол то, что сам он, его жена и даже дети едят только по большим праздникам... Поверь, с сегодняшнего дня мой пост станет еще строже, но я не мог не ответить на его любовь. А она, брат, превыше поста...

Я вдруг понял, что должен сейчас делать. Поднимаю голову, хочу сказать "спасибо", но - никого нет. Может быть, он ушел в сторожку? Но его и там не было. Я тихо взял рюкзак и, чтобы не разбудить сторожа и его внуков, тихо вышел, предварительно оставив книгу и записку с просьбой вернуть ее старику, который должен быть где-то поблизости...

3

В ночных путешествиях есть особое удовольствие, особенно когда под ногами хорошая дорога, в небе яркая луна, а от недавней усталости нет и следа - настоящий прилив сил. Мир людей спит, только дальние огоньки фонарей напоминают о том, что где-то есть человеческое жилье, есть дома, в которых до нового утра спят люди. Земля отдыхает тоже - от дневного зноя, от шума моторов. Ты идешь, и эхо твоих шагов разносится далеко-далеко, но это когда ты спешишь. А если нет, и ступаешь на землю тихо, то очень скоро становишься бесшумной тенью... Сумеречный мир тоже прекрасен, но, к сожалению, мы редко можем видеть его. Я подошел к Клязьме. Несколько часов назад рвался на берег, на котором стою сейчас, а теперь дорого бы дал, чтобы оказаться на другой стороне, с людьми, которые так хотели, чтобы я остался с ними. Но они, наверное, спят. И вдруг:

- Смотри, похоже, Виктор, - произнес кто-то на том берегу. - Это вы, Виктор? - И я узнал голос Ивана.

- Да вроде бы я.

- А я что тебе говорил, - это уже был Игорь, рыжий паренек, - не мог он не вернуться. - Последние слова, он говорил, уже спускаясь к парому. И вот я уже сижу в тесном кругу, искры от костра уносятся высоко в небо. Костер был разведен за домом, а потому я его не видел, когда шел к реке. Чьи-то заботливые руки протянули мне огромную оловянную миску, доверху наполненную отборным вареным мясом.

- Да куда мне столько?! Я не съем...

- Какой же ты мужик, если не съешь? - удивился Сидоров. - Да и идти тебе, чай, еще о-го-го сколько!

Сами ребята, как говорится, были уже и сыты и пьяны. Одобрительно посматривая, как я опустошаю тарелку, неспешно говорили о своем. О видах на урожай, о том, что было бы хорошо, если сухая погода постоит немного, а то все дожди залили. Я рассказал им о странном человеке, встреченном мною в поздний час возле храма. Неожиданно Иван очень категорично произнес:

- Чему здесь удивляться. Это Николай Угодник был...

- Брехать-то, - насмешливо отозвался Игорь.

- Собака брешет, а я правду говорю. Ну, ты сам своей башкой подумай: как обычный человек мог неоткуда взяться и исчезнуть вновь. А? То-то.

- Да не верю я во все это - не сдавался Игорь. Остальные слушали молча.

- Это твое дело. А мне еще бабка моя говорила, что Николай Угодник по России издавна ходит, тем, кто в беде помогает.

- А какая у Виктора беда была?

- Этого я не знаю. Может, и была какая, душевная. Никола, между прочим, путников особо любит, особо тех, кто Богу молится. Ты в Бога веруешь? - уже ко мне вдруг обратился Иван. Я кивнул. - А я что говорю. Николу ведь и Угодником назвали за то, что он людям помогает, угождает то бишь... Так вот, как сейчас помню, бабка рассказывала: когда она еще в девках была, жили они в одном селе над Окой. Село длинное, большое, стояло на берегу высоком. Жили, рассказывала, неплохо: ее мать всю деревню обшивала, и дочери старшие ей помогали. А в тот год жара страшная стояла. И вот что интересно: вроде бы тучи находят на небо, ветер поднимается, а дождя не было. И как раз в такую погоду чей-то дом загорелся, как раз за несколько домов от бабкиного. И как на зло, ветер в их сторону. Ну, вы знаете, как в таких случаях бывает: дома близко друг от друга стоят, крыши соломенные, да еще ветер.

- Хуже нету, - откликнулся Сидоров. - Я сам такое маленьким видел, кажись, это в тридцать девятом было...

- Да постой ты, - перебили его. - Дай человеку досказать.

- Ну, так вот, - также неспешно продолжил Иван. - Народ собрался, крик, шум. Одни молятся, мол, слава Богу, ветер не в нашу сторону, другие помогают вещи погорельцам выносить, третьи к своим домам бегут, четвертые, самые умные, к колодцам за водой... А куда там! Одна секунда - и уже другой дом горит. Короче, сгорел наш дом. Головешки только и остались. И вот на следующий день, берет мать моей бабки всех детей своих, и в соседнее село - там церковь стояла и называлась она Никольской. Бабка вспоминала: поставила мать их всех на колени, а сама давай плакать. Вслед за ней и дети заревели. Народ на них глядит и тоже слезы утирает... Прабабка моя, значит, Бога просила, как, мол, Господи, я теперь жить буду, как эту ораву прокормлю... Бабуле моей лет десять тогда было, я, говорит, все примечаю, что вокруг делается. Люди прямо там, в церкви, стали им деньги протягивать. Конечно, в основном полушки медные...

- А что такое полушка? - не вытерпел Игорь.

- Полкопейки.

- Такие деньги были? - искренне удивился рыжий.

- А то, - встрял в разговор Сидоров. Это сейчас копейка - тьфу, а тогда...

- Слушайте, может, хватит? - подал голос мужик, которого все звали Кузей. - Сидор начнет вспоминать, какие деньги были. Дайте человеку докончить. А ты, Ванька, закругляйся. При чем все-таки здесь Никола?

- А ты не торопи. Я и так уже к главному подхожу. Первое время после пожара они у родных жили. И вот, ушли как-то все взрослые в поле, а моя бабка за няньку осталась. Слышит, вроде стучит кто-то в дверь, а собака не лает. Открывает, стоит седенький такой старичок, с палочкой, котомка за плечами - странник вроде бы. Их тогда много по Руси ходило. Зашел он в избу, перекрестился и спрашивает: здесь, мол, погорельцы живут? И протягивает бабке моей что-то вроде ящичка. Передай, говорит, это матери твоей. Скажи, что Господь отчаиваться не велит, а за то, что она в горести и в радости Бога за все благодарила, Он не оставил ее. И также быстро ушел, даже воды не попил. А когда взрослые вечером пришли, открыли коробку, а там - деньги. И немалые. Бабка говорит, что на новую швейную машинку хватило...

Наступившее молчание прервал Игорь:

- Ну и что? Причем здесь Никола?

- Как при чем? Бабка моя так и говорила: это Николай Угодник приходил. А лицо - одно к одному, как на иконе.

- Да ну! - рыжий не сдавался. - Кто-то пожалел и дал им денег...

- Кто же? Из собеса что ли пришли? Нате, мол, вам причитается. - Все засмеялись. Кроме Кузьмы. Я вообще заметил, что этот неразговорчивый человек особенно внимательно слушал рассказ Ивана.

- Тут, ребята, нечего скалиться. Я думаю, что это и впрямь Николай Угодник был. У обычных людей ведь как? Сделаем мы кому-нибудь доброе дело, если сделаем, конечно, - и, что, в тайне это оставим? Вот тебе, к примеру, говорю, деньги, мил человек, возьми - только не кому не сказывай и обратно их не отдавай, забудь. Это только святой человек так может. И тогда, и сейчас особенно люди чаще всего из-за денег пропадали.

- Это точно, - откликнулся Сидоров. Кузя продолжал:

- А я как понимаю святых? Они все земное от себя отринули и одному Богу угодить хотели... И поскольку в наше время праведников мало, вот и ходят по земле святые, помогают нам.

- Слушайте, мужики, я чей-то не понимаю. Ну как мертвый может по земле ходить? - это, разумеется, был все тот же Игорь.

- Да ты знаешь, сколько вокруг всякого такого, что мы сразу умом своим не уразумеем, - вклинивается в разговор Сидоров. - Вот в тарелки летающие ты веришь, а что Никола может людям помочь - нет.

- Так тарелку я сам видел.

- А я Николая Угодника. Вот как Виктор сегодня, лицом к лицу. Все уставились на Сидорова. Семена Ивановича впервые никто не перебивал и он явно волновался.

- Я в армии в самом конце сороковых служил. Кресты тогда нательные мало кто носил из молодых, а мне мать, провожая, надела и наказала не снимать. И еще дала маленький образок, медный такой, с Николаем Угодником. Пусть, говорит, с тобой будет. И всегда, когда беда какая, проси Угодника о помощи. Это сейчас родителей дети не слушают, а мы тогда другими были. Почитай, до семнадцати годов меня мать в корыте купала. Она поливает из ковша, мне стыдно, большой уж, а она: нечего матери родной стыдиться. Одним словом, слушал я ее. Взял образок. Служить мне пришлось в Калининской области. Вот, скажу вам, места. Леса сплошные, болота кругом, деревенек мало, а если есть какие - в несколько домиков. И послали меня однажды в такую деревню. Сейчас уже и не помню зачем. А может, к девкам в увольнение пошел, ей Богу, не помню. Дорога, разумеется, лесом шла. Из части нашей сначала широкая, а потом все уже, уже, так петляет тропка по лесу. Комарья сколько там! Бывало наклонишься за черникой, а они тебя вмиг облепят...

- Да ты говорить о деле будешь?

- Это так, к слову. А я раньше этой дорогой ходил. Один местный мне даже короткий путь показал. Вот я сдуру и решил время сэкономить. Иду, иду - и, похоже, что заблудился. Хочу на обратный путь вернуться, а где там! Короче, оказался в болоте. Я в крик, паника меня забирать начинает. В одну сторону мечусь - нет тропинки, в другую, а твердой земли все меньше. Кричу: ау, люди добрые, с кочки на кочку прыгаю почище зайца и - бултых. Сначала не успел испугаться - только противно: грязь, вода. И вдруг, чувствую, - засасывать меня стало. Верите или нет, да только ноги мои будто ватные сделались, а по спине холод пробежал. Конец мне пришел - понимаю. И, знаете, что самое обидное: над головой небо синее, где-то кукушка кукует, комарье жужжит, а я, девятнадцатилетний ни за что пропадаю, и помочь некому. Так жалко себя стало... сил уже нет кричать, плачу только. Вдруг про образок вспоминаю, я его в кармане гимнастерки носил. Ни до этого, ни после никого так не просил. Со слезами кровавыми, одним словом, как мать учила меня: святитель Николай, Угодник Божий, помоги мне...

Костер стал затухать. Где-то на выгоне, на самом краюшке горизонта небо стало светлеть. Я слушал Сидорова и почти физически ощущал ужас человека, погибающего в трясине. Будто воочию видел молодого курносого парня в гимнастерке. Вот он уже по грудь в болотной жиже. Руки судорожно тянутся схватиться за что-нибудь, а схватиться не за что. Под ногами - бездна. А вокруг - прекрасный, ослепительный и равнодушный мир... Игорь слушал, открыв рот. Иван прутиком ворошил еще живые уголья. Кузя, казалось, спал. Он сидел с закрытыми глазами. Но по тому, как вздрагивали уголки его губ, было понятно - и он весь во внимании.

- И вдруг сзади меня, точнее сбоку, голос: « Ну что, пропадаешь, мил друг?» Вижу стоит мужичок, с бородкой реденькой, седенькая такая борода, а глаза уж больно жалостливые. Ох, и как же я обрадовался, не могу вам передать. Пропадаю, дедушка, - отвечаю, - спаси ты меня. А в руках у него палка такая, в тех местах ее слегой зовут. Протянул он ее мне: хватайся, говорит, да тяни спокойно, без рывков. Перекрестился - и давай меня тащить. А я и посейчас легкий, а тогда вовсе маленьким да худым был: в войну рос-то, на лебеде да картофельных очистках... Одним словом, вытащил он меня. Я ошалелый совсем, ничего не соображаю. Старик меня вывел на твердое место, показал тропинку: иди-ка ты, говорит назад, с Божьей помощью быстро дойдешь. И легонько так в спину толкнул: иди. Я прошел метров десять, наконец-то ошалелость моя вроде как проходить начала. Что же, думаю, Семка ты даже спасибо человеку не сказал, не спросил, как зовут. Оборачиваюсь - и никого. Я кричу: « Дедушка, дедушка», - только кукушка где-то кукует...

Мы долго молчали. Наконец, первым заговорил Кузьма:

- Я только одного не пойму Сидор. Почему так? Вот сейчас сидим мы здесь, мясо едим, самогон пьем, а где-то, в Калининской какой-нибудь области, человек в болоте гибнет. И никто не спасает его, и он погибает. А тебя вот вытащили. Ты что, лучше других? Вон, гляди, сколько в монастыре нашем по воскресеньям народа, и каждый небось о чем-то просит. О здоровье, о жизни хорошей...

- Не знаю, просто отозвался Семен Иванович. - Правда, не знаю. Только когда я домой возвернулся, мать меня спрашивает, ничего с тобой, Семка, не происходило? На самые петровки, говорит, такая тоска меня взяла, что мочи нет терпеть. Мне бабки и посоветовали, за твое здоровье молебен Николаю Угоднику заказать. И вот, хотите верьте, хотите нет, только молебен она заказала в то самое воскресенье, я после высчитал, когда сынок ее в болоте тонул...

Короткая летняя ночь сменялась утром. Еще немного - и край неба покроется лазурью вперемежку с малиновыми отблесками. Костер почти догорел. Изредка, то одна, то другая головешка, в последний раз выпуская из себя жаркое пламя, а потом начинало белеть и рассыпаться.

- Живите с Богом, - вдруг услышал я чей-то голос, будто легкий ветерок пробежал по кустам.

- Вань, ты ничего не слышал? - спросил Игорь. - Кто это сказал?

- Слышал, растерянно произнес Иван. Оказалось, слышали и другие, причем именно эти три слова: " Живите с Богом". Мы поднялись. Игорь даже сходил за дом. Вокруг не было ни души. Только Клязьма, также как сотни лет назад, когда князь Андрей строил на ее берегах чудный храм, тихо несла свои воды. Отсюда, с высокого берега, было хорошо видно это рукотворное чудо. Маленькой свечой на огромном лугу стоял он. И, неожиданно, словно свеча, храм как бы вспыхнул: это поднимавшееся на востоке юное солнце встало вровень с его куполом. Начинался новый день.

19 мая 2008 года не стало Виктора Лихачева, автора этого рассказа.

 
Виктор Лихачов
из книги:  «Молитесь за меня»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст