Интересные люди

Молись и радуйся!


артист Кирилл Юрьевич Лавров
Артист Кирилл Юрьевич Лавров

Собирались мы в нашей редакции взять интервью у замечательного русского артиста Кирилла Юрьевича Лаврова, собирались... Всё как-то откладывали, всё срочные дела одолевали, а то и дозвониться не могли... Думали - успеется. И однажды узнали, что - всё, не успелось.

Оно конечно, наше скромное интервью не добавило бы славы Кириллу Юрьевичу, а всё-таки осталось ощущение неисполненного обещания, даже невыполненного долга. Да, долга, потому что это и есть наш долг - давать читателю возможность снова и снова встречаться с замечательными русскими людьми, беседовать с ними заочно, учиться у них...

И вот, чтобы как-то загладить невольную вину, мы решили поговорить о Кирилле Лаврове с его дочерью Марией.

Мария Кирилловна Лаврова Мария Кирилловна Лаврова

Мария Кирилловна Лаврова - сама человек отнюдь не заурядный. Заслуженная артистка России, лауреат Государственной премии, - да просто очень хорошая, любимая зрителем актриса любимого театра - БДТ. Многим помнится её Антигона, её Хана Джарвис, её Аня из чеховского «Вишнёвого сада»... О ней и о самой рассказать было бы очень интересно - интересно именно для нашего православного читателя, ведь Мария Лаврова, помимо всего прочего, - верующий человек, постоянная прихожанка храма на Серафимовском кладбище, духовная дочь покойного о. Василия Ермакова... И хотя главная тема нашей беседы - Кирилл Юрьевич, пусть прозвучит хотя бы несколько слов о нашей собеседнице - в надежде, что когда-нибудь мы продолжим этот разговор.

- Мне все говорили: вот Мария Лаврова - вот это православный человек, вот с ней бы вам и надо поговорить...

- Так вам сказали? Кто? В театре? Ну, я не знаю... Что же - я самая православная в театре? - ну, это вряд ли. Мы там все православные, только не каждый из нас об этом догадывается. Это они имели в виду, что я в церковь хожу... Так это объясняется очень просто: у меня мама была верующая, и она мне какие-то азы веры внушала. Что-то самое простое. Вот, например, в детстве, на даче... Ночь. Дом большой, деревянный, - скрипы какие-то, стоны; я лежу в кровати и трясусь от страха: сейчас какое-нибудь чудовище из-под кровати вылезет! Мама придёт на ночь меня поцеловать, я ей говорю: «Мама! Как страшно!» - а она мне: «Ты просто перекрестись - и всё!» И сама крестилась, и я всегда крестилась вслед за нею. Иногда даже говорила: «Помолись!» Эти крестные знамения, эти молитвы на ночь - первое, что я помню из детства. Но вообще-то сказать, что мама была воцерковлённым человеком, нельзя. Так получилось, что я сама воцерковляла её, - но это было намного позже... И крестилась я уже в 16 лет. Ещё советская власть была в полной силе... В Князь-Владимире меня крестили, и крёстная у меня была замечательная: она помогала мне по-настоящему к вере приходить; думаю, что и сейчас таких крёстных по пальцам пересчитать, тех, кто не в шутку интересуется судьбой своего крестника. Она же водила меня на причастие - первый раз в моей жизни; она же и венчание моё устроила и оплатила - это был её подарок мне на свадьбу... Она же и родителей моих к церкви приучала: водила их как-то на Пасхальную службу в Князь-Владимир. Светлый-то праздник у нас в семье всегда отмечали по-домашнему: мама пасху готовила, куличи пекла - это я с самого детства помню. А с той службы папа с мамой вернулись такие светлые, приподнятые...

- Вот интересно: ведь Кирилл Юрьевич был коммунистом, и убеждённым коммунистом... Даже на съезды партии его выбирали делегатом... А вы говорите - Пасхальная служба, дочь крещёная... Как же это совместить?

- Не так трудно, как вам кажется. Во-первых, он был крещёным: ещё в детстве его крестили на Леушинском подворье. Во-вторых, он был очень светлым человеком. Он и в коммунизме хотел видеть одну светлую сторону: стремление к народному благу, ко всеобщему счастью, любовь к Родине... Он ведь вступил в партию во время войны, на том патриотическом подъёме, когда слово «коммунист» было равнозначно слову «патриот, защитник Отечества». В этом - вся его партийность. Он не врал, не фальшивил, он всё делал очень искренне и очень серьёзно, ответственно. Вы знаете, когда он вышел из партии? Во время путча - но не в конце его, когда все начали демонстративно рвать свои партбилеты, - нет, в самый его первый день, когда ещё совершенно не ясно было, чем всё это закончится. Сел и написал заявление о выходе из партии. А потом стало понятно, что путч провалился, - и он своё заявление не стал никуда относить. Оставил у себя. Так оно до сих пор у меня и хранится. Но членские взносы папа больше не платил и членом партии себя не считал. Так вот то, что он был светлым, тянущимся ко всему доброму человеком, - это изнутри его и подталкивало к Богу... Хотя церковным он так и не стал. Ему очень хотелось верить. И он верил по-своему, он молился... Но трудно ему было. И поэтому я старалась ему всячески помочь, облегчить путь к Богу. У него же и иконы в комнате были - от бабушки к нему перешли: иконка Николая Чудотворца, например, - её моя прапрабабушка надела своему мужу, когда его посылали служить на Кавказ; и икона Серафима Саровского, освящённая на мощах в тот самый день, когда преподобного канонизировали... Отец очень дорожил ими, и не только потому, что это наши семейные реликвии. Но он никогда не лукавил и хотел ко всему всегда относиться честно, и если видел, что какие-то батюшки что-то делают нехорошо, то его это до глубины души возмущало. Я говорила: «Папа, но это же люди, чего ты от них требуешь? Они же не ангелы!» А он: «Нет! Как они могут? Они же Богу должны служить!» Такая категоричность тоже мешала ему прийти в храм...

- Мне, как зрителю, кажется, он очень хорошо чувствовал дух Православия. Я вспоминаю фильм «Братья Карамазовы» Ивана Пырьева: он сегодня кажется довольно поверхностным, плохо раскрывающим замысел Достоевского... Но ведь Пырьев скончался, не завершив фильма, третью серию снимали артисты - Кирилл Лавров и Михаил Ульянов; и мне думается, что эта третья серия намного ближе к Достоевскому. Да и сама роль Кирилла Юрьевича (он играет Ивана Карамазова) говорит о его глубоком понимании романа.

- Тут я, извините, ничего не могу сказать. «Братья Карамазовы» снимались, когда я ещё маленькая была, а предаваться воспоминаниям о своих прежних работах отец не любил. Он не стремился к тому, чтобы оставить неизгладимый след в истории России - он об этом совсем не думал. Жил сегодняшним днём. Не было у него и желания написать какие-то мудрые мемуары - это настолько претило ему!

- Но вы не считаете, что он мог бы стать хорошим режиссёром?

- Он?! Нет, ни в коем случае. Он просто не видел себя в этом. И не хотел этим заниматься. Совершенно не хотел. Он и от обязанностей худрука театра уставал страшно... Случалось даже, что жаловался на свою судьбу Виктору Астафьеву...

- Писателю?

- Ну да, они же были дружны, переписывались постоянно. Отец любил его книги и самого писателя очень уважал. В последние годы жизни у них по-настоящему духовная связь была... И как-то папа пожаловался Астафьеву на усталость: мол, хочет всё бросить, отдохнуть. А Астафьев ему ответил - как сейчас помню: «Нет уж, оставайся худруком! Куда же ты денешь эту свою крестягу?»

- В какой степени он повлиял на вас в выборе профессии?

- Да ни в какой. И в то же время - на все сто процентов. Просто я выросла в актёрской семье, у меня и мыслей никаких не было о другой профессии. Все разговоры за семейным столом - о театре, как там в театре, что репетировать, что играть, кто как сыграл... Поэтому я настолько во всё это вросла, что ни о чём ином и подумать не могла.

- Но он как-то вас учил? Что-то подсказывал?

- Вы знаете, у него ведь не было актёрского образования, и он просто себя считал не вправе давать советы. Вот мама - да. Мама закончила школу-студию МХАТа, он её уважал и считал образованным человеком. И вообще папа был очень осторожен в советах: он знал, что это палка о двух концах и что иной самый добрый и умный совет может всё совершенно испортить. Иногда и для дела, и для души полезнее самому набить себе шишку, чем последовать чьим-то благим указаниям. И хвалил меня отец не часто: как-то это было у нас не принято. В крайнем случае мог передать чьё-то мнение: «Я видел такого-то, он сказал, что ты замечательно играла!»

- Какое из воспоминаний об отце вам наиболее дорого?

Мария Кирилловна задумалась, что-то блеснуло у неё в глазах, и губы уже шевельнулись - но вдруг упрямо тряхнула головой:

- Есть такое воспоминание, но я его вам не расскажу!

- Ну, тогда не самое дорогое!

- Не самое... Всё, конечно, дорого... Начнём с того, что папа всегда был очень занят, его никогда дома не было. Поэтому когда папа появлялся - это праздник, это счастье! Я, маленькая, его поджидала, и когда он приходил домой, дёргала его за штанину: «Папа, снимай брюки! Снимай брюки!» - если переоденется в домашнее, значит, уже никуда не уйдёт. И я всё думала: вот бы папа вышел на пенсию, жил бы на даче!.. И сам он всё время говорил: «Как я хочу пожить на даче, чтобы никаких дел, никаких проблем!» А на дачу приезжал - дня три-четыре находил, чем заняться, что-то починить, что-то смастерить, - и вскоре: «Мне надо в город! У меня совершенно неотложное дело! Ах, как жалко, как жалко, что надо уезжать!..» Он был очень деятельный человек; очень любил людей - общение с людьми. Вообще он был - весь для людей, а для себя - это не главное. Семью, конечно, он обожал - и меня, и брата, и маму, но основная страсть - люди, общественная деятельность. Ему обязательно нужно было кому-то помогать - это, мне кажется, у него просто физическая потребность была. Не то чтобы он делал какие-то благодеяния свысока, а жил этим, этим дышал.

Он и дома не мог на месте усидеть: ему нужно было куда-то ехать, кататься, гулять за городом... У нас, например, был обычай - осенью непременно побродить по Царскому Селу. На машине очень много мы ездили - в Прибалтику, ещё куда-то... Вообще он был заядлый автомобилист с огромным стажем. Когда они с мамой приехали из Киева (они познакомились в Киеве, в Театре им. Леси Украинки), он был молодой актёр, но уже имел собственный «Москвич», который они купили, экономя на всём, - ели одни макароны целый год. В последнее время у него был «Мерседес» - не новый, не модный, подержанный, - но он его очень любил.

Он никогда меня не отчитывал, никогда не занудничал. Никогда не говорил: это, мол, хорошо, а это плохо. Но мы всегда всё сами понимали, потому что видели, как он живёт, по каким законам...

Вот что я помню... Понимаете: может быть, прошло не так много времени со дня его кончины, и у меня ещё нет того, что называется воспоминаниями. Он ещё живой для меня - вот в чём дело! Я надеюсь, что это чувство будет продолжаться долго. И мама моя ещё жива для меня, хотя мне в первые годы очень её не хватало - просто до болезни. Но она жива. И моё собственное детство - оно живое, оно ещё длится где-то там, невдалеке... А воспоминания - это дань смерти. Их у меня нет. Папа сейчас не рядом со мной - да, это так. Но его и раньше часто не бывало, так что, может быть, ничего и не изменилось. Он где-то близко, в своё время мы с ним увидимся. Мы же все здесь гости. Когда-то я поеду к папе обратно. Обратно! Домой поеду, к маме с папой. А пока - я здесь, они там.

- Простите меня за этот вопрос... Как он умирал?

- У него была очень тяжёлая болезнь - лейкоз, острый лейкоз. Он был мужественным человеком. Не любил больниц, поэтому после того, как его выписали, ни за что не хотел обратно в больницу возвращаться. Вернулся всё же, когда совсем плохо стало, но в ту же ночь и умер. У него приступы какие-то были - никто не понимал, что за приступы, - два он перенёс, а из третьего так и не вышел. Но между обострениями, когда отступала эта боль, папа был удивительно спокоен, лёгок, светел. Весь он был очень спокойный, совсем готовый к новой жизни. Особенно в последние сутки. А когда его в Леушинское подворье привезли на отпевание, тут вообще... Трудно передать... Это были Пасхальные дни, и он там лежал, и такой был свет, такая торжественность, приподнятость... Даже радость - настоящая Пасхальная радость. Кто не верит, тот этого не поймёт, наверное... Что-то подобное было, когда отца Василия Ермакова, моего духовника, хоронили. Он для меня тоже жив. Приходишь к нему на могилку, посидишь там - и словно пообщался с батюшкой, что-то в голове и на сердце прояснилось. Однажды отец Василий подарил мне свою книгу и написал на ней только: «Молись и радуйся!» Вот такое завещание духовное. Молись и будь счастлива. С тем и живу.

* * *

Вот интервью, за которое меня не погладили по головке - и меня, и всю нашу редакцию («не тот герой, не наш человек»). А мне оно нравится, нравится намного больше чем десятки иных моих «правоверных» материалов...

 
Автор: Алексей Бакулин
Из книги: «Книга встреч»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст