Интересные люди

Матушка Лилия Лобашинская


Матушка Лилия Лобашинская
Матушка Лилия Лобашинская

Когда батюшку рукополагали, я стояла в церкви с розами, это было 19 декабря 1995 года на Николу зимнего, а дьяконом рукоположили на 14 октября на Покров. И вот ко мне подошла женщина и спросила: это вас рукополагают? Я ответила, да, нас. Именно такое чувство было – нас обоих...

Это было то самое неотвратимое событие, которого я боялась. У меня к тому моменту уже сложилось какое-то общее представление о том, что такое быть священником и что такое быть матушкой – мы были в Церкви не первый год. Однажды во время службы в Зачатьевском монастыре я поняла, что этот жизненный поворот вполне возможен, и просто разрыдалась. Я помню гульбище надвратного храма, по которому ходила и рыдала. Потому что огромная ответственность и полная перемена жизни не могут не потрясать...

Я родилась в простой московской семье: мама – служащая, папа – инженер... Когда мне исполнилось шесть лет, папа нас оставил, и мы с мамой жили вдвоем. Но воспитывали меня в основном бабушка с дедушкой. В то время рабочая неделя состояла из шести дней, выходной – только воскресенье. Мама заканчивала работу в семь, домой приходила к восьми – какое уж тут воспитание. Я жила с ними единственной внучкой, хотя родственников было много, и очень их любила. Детей у них было 10 человек – 8 человек осталось в живых, поэтому братьев и сестер двоюродных у меня было много, и еще тети и дяди. Детство у меня было счастливое. И баловали меня все.

Бабушка моя всю жизнь занималась только хозяйством и детьми, на всю семью зарабатывал дедушка. Она была очень аккуратной, опрятной хозяйкой, но, наверное, не очень хорошей воспитательницей. Потому что своих дочерей она даже не пускала на кухню. Когда они остались без бабушки, то не умели вообще ничего. Первые пироги, которые они испекли, было невозможно есть – они были черные. Она сама стирала, сама готовила. Вот и меня вырастили белоручкой. Если я делала какие-то дела по дому, то только по собственной инициативе. И мама меня не заставляла.

После школы я сразу поступила в Педагогический институт на олигофрено-педагогику. Нас готовили на логопедов вспомогательной школы широкой специализации. Институт был выбран совершенно случайно, но педагогическое образование мне впоследствии очень помогло с детьми.

А потом я познакомилась с батюшкой. Надо сказать, что это было довольно-таки случайное знакомство, просто мы оказались вместе в одной компании. Мне было чуть за 20, я была студенткой. А батюшка тогда работал художником-оформителем. Он меня старше только на три года. Какое-то время мы перезванивались, встречались. А потом наступил момент, когда мы поняли, что обязательно должны быть вместе. И мы понимали, что это чувство нужно обязательно сохранять, потому что никогда с нами такого не было и вряд ли когда-то повторится. Мы сразу договорились, что будем это хранить несмотря ни на что, хотя понимали, что нас могут ждать разные испытания. Так это чувство и идет с нами через всю жизнь.

Наверное, у батюшки всегда была тяга к духовной жизни. Но тогда он еще не определился. Семьи у нас обоих были неверующие, а чему учили в школе и институте, понятно. Мы читали тогда всякую ерунду, то, что удавалось достать, конечно, малоправославное. Говорили с друзьями о вере и Боге, и некоторые из них уверенно утверждали, что духовный мир, безусловно, есть и жизнь пребыванием здесь не заканчивается. Я помню удивительный эпизод. Батюшка беседовал с одним человеком, кому доверял, и спросил: «Есть Бог?» А тот ответил: «Есть стул?» – «Да, есть». – «Вот так же и Бог – есть». Вот такое было своеобразное объяснение. Это, пожалуй, можно назвать робкими шагами к началу духовной жизни. А батюшка, как человек настойчивый, стал искать. Он довольно очень быстро сделал выбор в пользу христианства. Не ходил вокруг да около, как многие делают, а решительно принял Православие и очень быстро вошел в церковную жизнь. Стал интересоваться богослужением, оно очень привлекало его.

Я в то время работала в школе, была комсомолкой (тогда почти все были комсомольцами, от этого было никуда не деться), и за хождение в церковь меня просто могли выгнать с работы. Поэтому поначалу я немножко испугалась. Но я батюшку очень любила и понимала, что если сейчас по этой дороге с ним не пойду, то его выбор будет однозначным (и не в мою пользу, конечно). Это я почувствовала сразу. Поэтому я стала потихонечку за ним продвигаться. Я крестилась. Мы стали ходить в церковь вместе. Для меня это было очень ново и даже странно. После школы, вообще после той жизни, в которой Церковь была как бы на задворках. И действительно, бытовало такое представление, что Церковь – это место для старушек и неудачников. Старушек, и правда, было много, а вот мужчин – единицы. Мы ходили в храм Рождества Богородицы во Владыкино. Молодых людей там практически не было. Мы в основном общались с пожилыми женщинами, со старыми прихожанками этого храма. Когда ходили на Пасху, на праздники, то проходили через строй комсомольцев, ДНД и милиции. Было довольно страшновато, но нас, к счастью, ни разу не останавливали. Так мы провели не одну Пасху, а несколько лет...

У нас уже тогда родилась Маша, и мы крестили ее поздно, уже в четыре года. Это было так непросто: ты приходишь с паспортом, со свидетельством о рождении, все это записывается за ящиком и передается в исполком. Мне это могло реально грозить увольнением, и потому мы искали церковь, где могли бы попросить нас не записывать. Тогда была такая практика в некоторых храмах, часть детей крестили официально, а вместе с ними крестили без оформления, власти смотрели на это снисходительно, это было удобно практически всем. Так Машу и крестили в храме Всех Святых на Соколе, без оформления. Такие же проблемы были и с венчанием. Священники боялись венчать молодых, а мне ведь тогда было лет 25, не больше. Но потом батюшка отец Димитрий (ныне покойный) из Владыкинского храма, решился совершить над нами это таинство. В тот день, когда мы венчались, служительницы дождались, когда все выйдут из храма, чтобы закрыть двери. Это не было таким красивым зрелищем, как теперь, – скорее, в этом была катакомбная атмосфера. На нашем венчании никого не было: ни родственников, ни знакомых, все было очень скромно. И конечно, у меня не было чудесного подвенечного платья, я была в обычной юбке и в красном повседневном свитере.

Батюшка поступил учиться в МГУ на факультет журналистики. Он учился на вечернем и работал художественным редактором в нескольких московских журналах. И несмотря на такую нагрузку, не пропускал практически ни одной службы в храме. Наши основные храмы были во Владыкине, в Удельной по Казанской дороге и храм Ильи Обыденного на Остоженке.

У нас был знакомый священник с очень трудной судьбой. Мы считаем его своим духовным отцом, потому что в церковной и духовной жизни воспитывал нас именно он. Он дал нам такой трезвый взгляд на церковную жизнь, может, даже критичный, безо всякого елея, но вместе с тем привил нам любовь к Церкви, к службе. Сейчас он не служит. И я не буду называть имена. Но мы ему очень благодарны, что он для нас делал очень много, как первый учитель первоклассника. Он заложил базу, основу, и теперь нам легко все оценивать, чтобы ни было. Между нашими семьями установились дружеские отношения, он знал нашу жизнь и поэтому от каких-то развлечений отсекал нас тоже постепенно. Так разумно, что я этого перехода как-то не заметила. С ним было все очень постепенно. Он говорил, что если в возрасте 10–11 лет ребенок возьмет Псалтырь, то это к психиатру. Все должно быть в свое время, складываться естественно, ничего не должно быть насильно. Мы старались сделать все это незаметно. Поэтому если в школе давали конфеты постом, то Маша их ела. Наверное, она страдала оттого, что ровесницы гуляют, а она должна выстаивать с нами длинные службы. Но она была девочка послушная. Бунтов никогда нам не устраивала. И Миша тоже. Потом уже Маша мне рассказывала в 16 лет, как она страдала... Эти юбки! Мы тогда зарабатывали по 100 рублей в месяц, купить что-либо было сложно, и одеть ребенка тоже сложно, поэтому мы пользовались гуманитарной помощью, которая поступала в церковь, и все ходили в обносках. Это приучало к смирению.

А когда мы снимали дачу в Красково, потом в Быково, то ходили в храм Успения. Чудесный храм деревянный, очень красивый. Как только дьякон заметил мужчину, который ходит на все службы, он пригласил его в алтарь, и батюшку благословили читать Апостол. Это было летом, потом, когда мы уже съехали с дачи, он стал приезжать специально, чтобы читать Апостол. Ему уже мало было стоять как прихожанину, он хотел именно участвовать в службе. Года два он так ездил.

Он уже отпустил бороду, и некоторые принимали его за священника. Когда мы приехали на Преображенку, ходили в храм Ильинский Черкизовский, одна девочка увидела его и как закричит: «Батюска, батюска!» Хотя я не могу сказать, чтобы он тогда специально думал о священстве.

А в храме Ильи Обыденного, куда мы тоже постоянно ходили, была своя особая атмосфера. Там мы познакомились с Варварой Васильевной Черной, которая потом стала монахиней Серафимой, игуменьей Новодевичьего монастыря. Ее путь проходил у батюшки на глазах. Как-то постепенно и его стали спрашивать, не хочет ли он принять сан. Но наш духовный отец и в этом был как-то осторожен и не торопил.

Тогда я очень этого боялась, потому что я знала, что когда-то жизнь круто изменится. Это сейчас все вошло в свою колею, я привыкла.

Рукоположение повлекло за собой переезд из Москвы в Калужскую область. Я к тому моменту уже оставила работу, потому что Миша пошел в первый класс, и я решила, что буду заниматься ребенком.

Из Москвы уезжать было, конечно, тяжело. Вся сознательная жизнь там прошла, там все друзья, родственники. Все осталось в Москве. И старшая дочка тоже. Она год с нами прожила и уехала, поступила в университет в 1997 году. А Наташа с Ваней родились уже здесь. Мама и тетя, которая меня воспитывала, своих детей у нее не было, тяжело переживали отъезд. Я у мамы единственная, и тетя тоже во мне души не чаяла, но у меня выбора не было. Сейчас, конечно, я привыкла. Здесь есть места, которые я люблю: это свой дом, церковь и несколько мест на природе.

Так получилось, что мы до переезда Малоярославец и рукоположения батюшки уже бывали здесь, на Кариже, приезжали на праздник Боголюбской Божией Матери, и нам очень понравился храм. У наших знакомых здесь был летний дом, и мы жили в нем первое время. А на лето съезжали, и надо было снимать квартиру. Когда у нас родилась Наташа и я приехала с новорожденной в только что снятый дом, у нас не было ничего: только кроватка, коляска, пеленки, пустая кухня. Приехала мама, и мы в срочном порядке закупали одеяла, подушки. Но дом оказался очень холодным, а мы еще не знали тогда, что с этим делать.

И вдруг мне сообщают, что нашему храму власти пожертвовали квартиру в городе. Я подхватила детское питание и ковшик – батюшка был в Москве, Миша в школе – и помчалась с малышкой на ту квартиру. Оказалась в абсолютно пустых стенах. Зато в тепле.

Первых двух детей мы вырастили по довольно жесткой системе: вечером в субботу и утром в воскресенье – обязательно в храм. У старшей, Маши со школой было сложнее, потому что тогда отпросить на такой праздник было невозможно. Вообще сказать, что ребенок ходит в церковь, было нельзя. А крестик мы зашивали ей в форму.

Миша очень любил ходить в храм. Если я могла проспать, то он меня будил. Потому зачастую ходили утром и вечером в Зачатьевский монастырь отдельно от батюшки. Это было еще в те времена, когда там только складывалась община матушки Иулиании.

Мы тогда жили только церковью: служба и больше ничего. У нас ребенок не знал что такое музеи, хотя нас родители в свое время бесконечно водили по музеям и по театрам. А мы считали, что церковь – это достаточно, и в этом ребенка можно вполне воспитать. И себя так же во всем ограничили.

Теперь таких строгих запретов у нас нет. На всенощную мы берем детей только по большим праздникам. А так они ходят по воскресеньям. Что касается развлечений, то я прочитываю все, что читают младшие, сама подбираю книги и фильмы. Но не по телевизору, только на видео.

Когда батюшку перевели на Карижу и мы стали со временем узнавать прихожан, у меня возникла идея – написать книгу. Просто записать воспоминания, потому что люди здесь удивительные. Старушки очень доброжелательные. Сначала большинство на приходе Карижа было намного нас старше, а сейчас стала появляться молодежь. Я думаю, что это батюшка такую создал атмосферу. Ведь когда мы только приняли храм, там вообще никого не было, даже сторожа, храм оказался пустой. И мы с батюшкой сторожили его. Тогда я в первый раз оказалась ночью в храме, и тогда впервые дети спали одни под присмотром уже взрослой тогда Маши. А мы сторожили, батюшка доставал где-то просфоры для богослужения, а я целый год стояла за ящиком. В Москве мы постились все более-менее свободно, то есть Великий пост с маслом. Так благословили – наш духовный отец давал всю нагрузку постепенно. Здесь же большинство постится строго по уставу. Масло постом едят только в субботу и воскресенье. И когда мы сюда приехали, батюшка сказал: не можем же мы поститься меньше прихожан! Конечно, не можем. В любом случае все эти проблемы мы благополучно обошли. И к нам отношение большей частью очень доброжелательное.

Меня приучили ответственно относиться к словам, думать, что ты говоришь, думать, как ты выглядишь. Контролировать себя каждую минуту. Здесь город маленький, внимание пристальное.

 
Автор: Ксения Валерьевна Лученко
Из книги: «Матушки: Жены священников о жизни и о себе»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст