Интересные люди

Игумения Иоанна (Егорова)


Игумения Иоанна (Егорова)
Игумения Иоанна (Егорова)

Какой нужно быть настоятельнице восстанавливающегося, не избалованного паломниками монастыря? Уметь руководить строительными работами и быть «мамой» всем насельницам – это понятно. А что еще? Наверное, не отказываться принимать в обители группы молодежи; несмотря на занятость, уметь находить время для задушевного разговора; работать рядом с трудниками не покладая рук, опережая и заражая примером... Этими качествами, безусловно, обладает настоятельница Введено-Оятского монастыря – игумения Иоанна (Егорова). Но все-таки из всех этих черт я бы выделила другую, главную, запоминающуюся – искренность. Она – настоящая. Возможно, поэтому в нашем разговоре постоянным рефреном звучала фраза: «Правды хотелось»...

Обитаемый остров

– Матушка, знаете, у меня есть в «Смешариках» любимый мультик. Его герой, поэт Бараш, так искал одиночества, что сбежал на необитаемый остров. Насладившись сполна тем, что ему никто наконец не мешает писать стихи, он затосковал и заболел... Монахами, как никем, процесс ухода от людей изучен в совершенстве. Как вы считаете, все-таки люди друг другу мешают или помогают?

– Бараша можно понять: в уединении от мира бывает такое состояние, когда ты готов бежать на любую дорогу, чтобы увидеть хоть кого-нибудь и услышать человеческий голос.

Но, во-первых, «уход от людей» – так нельзя про нас сказать: мы живем в общежительном монастыре. Это все-таки не отшельничество. Сейчас вообще очень немного тех, кто способен жить отшельником – это большой подвиг, и человек перед этим должен достигнуть некоторой степени совершенства, иначе он не выдержит самого себя. Во-вторых, люди нам, монахам, все равно нужны. В общежительном монастыре это в первую очередь сестры, которые живут на одной территории, ходят на одни послушания, постоянно находятся во взаимодействии друг с другом. Это мощный инструмент для того, чтобы увидеть свои немощи.

Многие думают: «Ах, если бы я был один, то я был бы таким хорошим!.. Не срывался, не согрешал». Но это не совсем так. И общежительство в обители как раз для того, чтобы эту ошибку вскрыть, обнаружить. Ведь когда мы соприкасаемся с немощами других людей, тогда замечаем и свои. Замечаем, что мы терпеть не умеем, любить не умеем, прощать не умеем, быть в тени не умеем... Ведь в монастыре, как и в семье, конфликты какие-то бывают, споры, недопонимания. Но если ты стремишься к духовному возрастанию, то через это можешь что-то в себе увидеть и начать над собой работать. Постепенно Господь тебе открывает твои недостатки...

– Сестры сестрами, а поток людей в монастыре?

– Мне кажется, людям сегодня приезжать в монастырь особенно нужно. Современный мир настолько отличается агрессивной средой, что, когда человек соприкасается хоть ненадолго с нашим, иным миром, он многое для себя находит. Ведь люди не к нам приезжают, они к Богу приезжают в первую очередь, и наше дело – стараться принимать их с любовью. Конечно, в каждом монастыре есть предел возможности приема людей – ну не может быть на десять монахинь несколько тысяч паломников. Поэтому принимаем по мере сил.

Конечно, есть обители, где, я знаю, братья-сестры даже стараются в дневное время не выходить из кельи – потому что наплыв паломников колоссальный. Вот в Валаамском монастыре, когда мы приезжали, на людях особо не видно было никого из братии. Но тем не менее монастыри сегодня людей принимают. Во-первых, в этом и заключается их служение, а во-вторых, монастыри во многом живут за счет паломников.

Я почувствовала, что я здесь нужна

– Часто говорят о монашеском призвании. Оно с детства ощущается? Иными словами, вы были пай-девочкой?

– Не скажу. У меня есть старший брат, поэтому и воспитание у меня было скорее мальчишеским. Капризничать много нельзя – задразнит.

Дружила с мальчишками, по деревьям лазила. В школе тоже чисто по юности чудили, например по Невскому босиком ходили. Поэтому я спокойно смотрю на молодежь с какими-нибудь зелеными волосами. Ну, это момент жизни такой – сам не знаешь, чего хочешь. Вот и я не знала, чего хотела: поступила в университет на физфак, потом бросила. Поработала в разных местах – лаборанткой в школе, осветителем в театре... Потом поступила на матмех на вечернее отделение. Тоже бросила. В общем, болталась. Правды какой-то искала. Но пока не понимала, где эта правда.

– А как нашли?

– Ну, как многие, наверное. В 1990-е приехали западные проповедники, стали собирать стадионы для проповедей и раздавать Евангелие. Как культурный человек, я, конечно, считала, что должна знать Библию, – и стала ее читать. А крестилась за компанию, подружка уговорила. Тогда ждали очередного конца света, и она потащила меня креститься. Ну, покрестились, ничего не поняв. Причащаться я не пошла: зачем идти, если неясно, что происходит? Но, видимо, Господь потихоньку работал при всем моем нежелании. Толчок к осознанной вере был смешным – преподаватель в университете сказал: «Вы это должны знать, как «Отче наш» – потом добавил в сердцах: – Да вы и «Отче наш» не знаете!» Я обиделась, пришла домой, начала читать. «Отче наш», Нагорную проповедь, до нее, после нее. И как-то вошло в меня осознание, что это – правда. Какие-то умственные препятствия в тот момент были сняты. Подумалось: если Бог из ничего создал мир, неужели Он не мог и Христа воскресить? Я не сразу, конечно, побежала в церковь, но что-то поменялось внутри, движение пошло в нужном направлении.

– Вы стали ходить в храм? А как дошло дело до монашества?

– Я попала в храм святых мучениц Веры, Надежды и Любови, потому что, опять же, подруга недалеко от него жила. Она уговаривала: «Ой, какой там батюшка, какой батюшка!» Пошли. Настоятельствовал там отец Лукиан – монах, – будущий епископ. Сначала он мне не понравился: говорил просто, с украинским говорком. Ухо питерское резало – я себя такой культурной считала! Но потом сходила в другой храм – нет, что-то не то. Вернулась. Так и стала туда ходить. Там была очень хорошая община. Много молодежи, половина из которой потом ушла в монастырь – так нас отец Лукиан своим монашеским примером заразил. Я почувствовала, что это мое, что я здесь нужна.

Игумения Иоанна (Егорова) 2

Однажды батюшка сказал: кто хочет потрудиться, может поехать помочь матушкам (тогда только начал строиться Покрово-Тервенический монастырь, в который я сначала поступила). Мы с подружкой и поехали, это было в 1993 году, летом. Но про свое призвание я поняла еще до этого. Посмотрела фильм про мать Терезу, и меня стукнуло: вот чего я хочу. В монастырь хочу! Но для начала я пошла работать в больницу, а потом – учиться в медицинское училище, чтоб хоть что-то полезное делать людям.

– Сколько вам было, когда «стукнуло»?

– Около 20. А послушницей я стала в 25 – должен был пройти какой-то период адаптации к этому решению. У меня мама была некрещеной. Старший брат уже не с нами жил, отец рано умер – и мы с мамой были как две подружки. Я понимала, что, если я скажу про монастырь, ее это шокирует. Надо было, чтобы все это созрело.

Легко ли дочке-начальнице?

– А как произошла метаморфоза – из некрещеной мамы в инокиню Софию, настоятельницу подворья Введено-Оятского монастыря?

– Мама, конечно, мое решение о монашестве тяжело переживала. Но батюшка очень мягко забрал меня в монастырь: сначала я несла послушание на городском подворье, заканчивала медучилище. Мама через какое-то время приняла решение креститься. Ну, просто потому, что она мне друг. Она не захотела отрываться внутренне от меня. Ведь близким людям недостаточно только внешне быть вместе. Мама крестилась, стала помогать в храме, несла послушание в трапезной. Потом, когда меня назначили настоятельницей в Введено-Оятский монастырь, приехала и туда. Потому что «помогать надо».

– А чисто теоретически, могла мама вас изначально «не пустить» в монастырь?

– Я была такой вредной, что меня сложно было куда-то не пустить. Ведь я и из института не спрашивая уходила, и работу меняла.

– Сейчас вы начальница своей мамы, кто кого слушается?

– В вопросах, скажем так, технических ей, конечно, приходится меня слушаться как начальницу, а в каких-то внутренних моментах, скорее, друг друга слушаем. У нас ведь остались такие же дружеские отношения, и обычно мы не расходимся сильно во мнениях.

– А сложно вообще слушаться?

– Это всегда тяжело – и я до сих пор не имею такого послушания, какое должно быть у монахини. Все равно собственное «я» всегда хочет чего-то своего. Это вообще самое сложное в монастыре – научиться слушать другого. У митрополита Сурожского Антония очень хорошо об этом написано: послушание от слова «слушать». Послушание – не для того, чтобы стать винтиком механизма, а чтобы научиться слышать своего близкого человека, а через это научиться слышать, что Бог тебе говорит.

– У монастырских настоятельниц во владении судьбы людей. Не страшно ли ошибиться? Бывает ли, что настоятельница дает кому-то послушание не по силам, а потом понимает, что надо было сделать по-другому?

– Бывает и так... Мы все несовершенны, нет человека без греха. Только Бог без греха. Но надо учитывать, что матушка не сама пришла на эту должность, а ее призвали. Ведь Бог ведет каждого человека и испытания сверх меры не даст. Тем не менее обольщаться тем, что все будет идеально, не следует. Это постоянная работа над собой, размышления, переживания, сомнения. Ответственность огромна, и дров наломать можно много. Но разве в семье такого не бывает? И родители могут ошибиться, создать детям такие условия, что у них на всю жизнь будет отпечаток. Но время все расставляет на свои места...

– Может ли настоятельница, если она поняла, что ошибалась, попросить прощенья?

– Конечно, может. И даже хорошо, если попросит. Но это бывает неполезно тому человеку, у которого надо просить прощения. Здесь все индивидуально. Я человек не с крутым характером, не люблю кричать. Мне бывает тяжело быть жесткой, а иногда это нужно. Ведь все люди разные: кому-то нужна строгость, а иначе он, как ребенок, расшалится. Надо его остановить, чтобы он успокоился. А к кому-то надо помягче подойти.

«Подъемы, умывания и по свистку купания»

– У вас в обители всего десять насельниц. Много ли сегодня желающих поступить в монастырь? Существует ли какой-то «отсев» желающих?

– Да, у нас за последнее время практически не изменилось количество сестер: одна матушка в скиту, одна на подворье, остальные в монастыре. Желающих приехать надолго – считанные единицы. А тех, кто хочет поработать с возможной перспективой остаться, и того меньше. Трудниками мы принимаем практически всех, какого-то жесткого «отсева» нет. Но если человек не вписывается в наш порядок – ну просто он не может – то, конечно, он не остается, уезжает. Я имею в виду элементарные вещи: вовремя прийти на трапезу, пойти на послушание, то есть по возможности исполнять то, что тебе говорят. В общем, ничего сверхъестественного нет, но сегодня и это могут немногие.

– Какой распорядок в монастыре для трудников?

– Завтрак в 7:30, до этого, кто желает, может пойти на монашеское правило. Кто не хочет – ну, придет к завтраку просто, это дело благочестия каждого. Богослужения у нас в основном по выходным. Если человек хочет жить в монастыре долго, желательно посещать эти богослужения и в первую очередь причащаться. Долго человек в монастыре не причащаясь не может прожить, знаю по опыту. Первое время он, конечно, продержится на той благодати, которая наполняет при приезде в обитель. По себе помню – прямо на крыльях летаешь, хотя и тяжело. Но если человек не работает над собой (а Причастие все-таки предполагает работу над собой, некую поэтапную оценку себя и попытку изменения), то у тебя начнутся проблемы.

Далее, после завтрака – послушания, обед в 13:30, небольшой отдых и снова послушания до ужина в 19:30. Потом свободное время. В общем график не перенапряженный. Отбоя как такового нет, но желательно все-таки после 11 вечера друг другу не мешать.

– А если вы в 12 часов ночи заметили, что кто-то сидит и болтает? Как вы поступите? Как строгая мама?

– Смотря кто. Но особо я не замечала, чтобы кто-то сидел и болтал так поздно – все-таки устают сестры, рано встают. Вообще у нас достаточно свободно: и по телефону мобильному родственникам звонят, и по скайпу разговаривают. Я особенно не пресекаю ничье общение: ну жизнь такая в монастыре непростая, что нужно немножко пораспустить, а не закручивать гайки.

– Можно матушкам вечером попить чаю, если вдруг захотелось?

– Конечно. У нас это не запрещается, хотя где-то в монастырях наверняка запрещено. У нас даже дается на неделю в келью что-нибудь к чаю, чтобы ты мог, когда тебе надо, попить чайку.

– Есть «популярные» и устроенные обители, как упомянутый Валаамский монастырь, куда едет множество паломников, а ваш монастырь можно назвать небогатым. Я знаю, когда вы туда поступили, то даже есть было нечего.

– Да, помню, на складе что-то оставалось, а вот денег вообще не было. Дров не было, воды... Деньги на хлеб мне дал один паломник. Потом немного пришло почтовых переводов. В неделю у нас было 500–700 рублей. Ну, каши и макароны... А что делать? Бог не без милости. Так, чтобы совсем ничего не было, не случалось. Если критическая ситуация, то занимали у местных жителей. Приходилось и такие вещи делать. Всякое может быть.

– Тяжеловато на каше или макаронах?

– Конечно. Я и сама в таких случаях не очень нормально себя чувствовала. Но все мы под Богом. Сегодня все есть, а завтра может и не быть.

Конечно, иногда хочется вкусненького. И если есть возможность, то стараемся приготовить красиво и вкусно.

– Что монахини любят, если не секрет?

– Что-нибудь сладенькое, шоколадку например.

– А бывает так, что сам себя пытаешься ограничить: дескать, хочу, но не буду?

– У каждого своя мера. Иногда лучше поесть, но не злиться. Чтобы человек мог работать, он должен нормально питаться. А если хочешь себя ограничивать, ну не бери конфеты со стола, вот и все.

Такая же реальная жизнь

– Вот вы говорили, что монастырский «прирост» за последние годы практически равен нулю. Как это можно объяснить?

– Мне кажется, что современным людям очень сложно остановиться, заглянуть в себя – такая вокруг атмосфера гонки, напряженности. В миру сегодня настолько противоположная монастырю жизнь (хотя и в монастыре жизнь далеко не такая, какой должна была быть и какой, возможно, она представляется), что людям очень сложно переключиться. Да и представление о монашестве совершенно нереальное. Какие-то фантазии. Что это что-то очень страшное или очень блаженное.

Некоторые люди звонят и спрашивают: «А можно просто войти в монастырь?» То есть считается, что это очень закрытая структура, куда вообще нельзя попасть. А если попал – то нельзя выйти.

Монастырь – это не страшное, но и совершенно не блаженное. Это реальная жизнь, хотя и особенная, но реальная, причем нелегкая.

Кроме того, перед тем как захотеть подвизаться в монастыре, следует пройти некую внутреннюю подготовку. Это движение начаться должно в миру. Надо не просто на службы ходить, а уметь работать над собой, хоть чуть-чуть. Монастырская жизнь ведь предъявляет определенные требования, ты сталкиваешься с такими вещами в себе, с которыми тебе приходится разбираться долго и трудно. Поэтому решиться поступить в обитель – это очень серьезный выбор.

– Бывает, человек и работает над собой, и в храм ходит... А какие-то мелкие противные вещи в себе ну никак не может изменить! Это даже может ввести в уныние. Были ли у вас такие внутренние препоны, трудности, что прямо не сдвинуться с них?

– Конечно. Таких препон может быть очень много. С некоторыми вещами в себе, даже которые ты понял (а есть много, которых ты не понял!), можно никогда и не справиться. Они у тебя уже давно, можно сказать, вросли в тебя. Их изживать надо! И я думаю, Господь понимание своего несовершенства дает для смирения. Может быть, если ты сильно преуспеешь в работе над собой, то и на других начнешь горделиво поглядывать: «Вот, я со своими недостатками справился, что ж они!» Все равно ведь «всяк человек ложь» (Пс. 115: 2). И даже святые, которых люди уже при жизни почитали как праведников, считали себя последними грешниками. Потому что видели Бога и видели свое несовершенство.

– А молиться сложно? Вычитывать длинные монашеские правила.

– Ну, во-первых, не такие уж длинные. Во-вторых, в храме на службе молиться не так уж сложно: ведь «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18: 20). А с другой стороны, вычитать как раз легко. А вот молиться – тяжело. Даже работать легче, чем молиться. Но если не будешь себя понуждать, если не будешь пытаться грести на бурной реке жизни – уплывешь по течению вниз. Надо грести, хотя бы чтобы стоять на месте. Понятно, что здесь степень у каждого своя.

Пока не поживешь сам, не узнаешь

– Что происходит с насельницей, если она уходит из монастыря?

– Чем больше человек живет в монастыре (а особенно если он уходит, успев принять постриг), тем такой уход для него болезненней. Нам тоже всегда больно, когда кто-то уходит, ведь это член семьи. Может, даже ссорился с этим человеком или характер у него сложный, но чувство потери есть в любом случае. А для того, кто ушел. Наверняка сначала думает: «Все, ура, теперь я могу выспаться, никто меня не трогает и не заставляет ничего делать!» Но потом – я это по некоторым из ушедших знаю – наступает чувство утраты, причем очень серьезное. Даже если и появилась семья, дети – все равно.

В монастыре все-таки, хоть это и тяжелое служение, есть такое особенное счастье, по которому человек потом плачет – возможно, всю жизнь.

– А возвраты могут быть?

– Могут, но человеку тогда какой-то испытательный срок нужно назначать. Где-то может его и вовсе не примут, а где-то примут с покаянием. Ведь это внутренне очень серьезная ломка, как развод. Представьте мужа, который ушел, а потом вернулся. Все ли будет абсолютно гладко теперь?

– Матушка, а вот если монахиня не собирается уходить из монастыря, но вдруг она влюбилась. Что тогда делать?

– Терпеть, любить. Ведь у слова «любовь» очень много смыслов. Это может быть влюбленность, и с ней нужно побороться. А если это любовь в высоком своем проявлении, то ты не будешь стремиться, чтобы у вас «что-то там получилось», а будешь желать для этого человека спасения прежде всего. И тогда ты можешь его любить, даже если для этого потребуется никогда больше с ним не видеться. Любовь требует терпения и внутреннего знания, почему ты пришел в монастырь, почему ты здесь.

– А как бороться?

– Богу молиться, помощи просить. Просто терпеть.

– Матушка, неудобный вопрос: а как вообще это – знать, что ты никогда не родишь? Все же для женщины он очень важен.

– Материнство может проявляться не только вот так, напрямую. Может – в заботе о ближних, о сестрах, о детях, которые приходят в монастырь. У меня этот вопрос остро никогда не стоял – не знаю, может, у других по-другому.

– Но что было на другой чаше весов, когда вы собирались в монастырь? Вы же не знали тогда о том счастье, о котором сейчас говорите?

– Ну конечно, мне было страшно. Думала: а вдруг не справлюсь, не смогу, не получится. Но, с другой стороны, и надежда была. Вот вы сами говорили о призвании. Этот зов ощущаешь внутри. Знаете, я жила рядом с Иоанновским монастырем и иногда ходила туда на службы (когда работала медсестрой сутками и с утра было не успеть доехать до своего храма). И вот я видела сестер, их монашеские одежды, и у меня прямо под ложечкой сосало: хочу быть, как эти сестры.

Понятно, что тогдашнее представление о монастырях и сегодняшний опыт – совсем разные вещи. Тогда и книг не было, да и не прочитать об этом. Пока не поживешь сам – не узнаешь.

Богу нужны мы – реальные, какие есть

– Как вы считаете, должны ли монастыри заниматься социальной работой?

– Монастырь – это в первую очередь служение. Монах, отрешаясь от земных дел – работы, заботы о пропитании семьи, о детях, – полностью себя посвящает служению. А оно может быть разным: псалтирь читать, приемных детей воспитывать, паломников встречать, корову доить.

– А в вашем монастыре как, получается заниматься социальной работой?

– У нас сложились очень хорошие отношения с местной школой. И уже седьмой год при школе действует клуб «Родник» – это общение, какие-то занятия, театральные постановки, поездки. Стараемся просто детей чем-то занять полезным, побыть с ними.

Это ведь обычные деревенские дети, из очень разных и очень непростых семей. Многие живут с бабушкой-дедушкой, родители пьют. Многие чувствуют себя брошенными. Многие дома слышат такую речь, где без мата нет ни одного предложения. В школе в качестве приличной замены они говорят «блин» – и этот «блин» у них на каждом слове. Вот такие ребята у нас. Но я по себе знаю: все, чем я занималась в детстве, – куча кружков, спортивных секций – мне в монастыре все пригодилось. Абсолютно все. Думаю, и им пригодятся занятия в нашем «Роднике».

– А в храм они когда-нибудь приходят?

– Приходят. Некоторые старшие девочки поют у нас на клиросе до сих пор.

– Матушка, что вас в жизни очень радует и очень огорчает?

– Огорчает секуляризация внутри Церкви. К сожалению, сегодня мир пытается проникнуть в Церковь через какие-то внешние атрибуты. Появляется много формальных вещей. И получается, что внешне все благолепно, но внутри за этим может ничего не быть.

А хочется настоящего, правды хочется. В себе в первую очередь. В ближних. В монастыре. Богу нужны мы, реальные, какие есть. Если же от нас останется только форма, то тогда никого не найдешь – ни Бога, ни себя, ни новых членов Церкви.

Что радует меня? Радует, когда в монастыре все хорошо. Бывают такие моменты, когда и сестры понимающие, и все удается. Как хорошо! Еще природа радует. Птичек послушаешь, на травку посмотришь – какая сила жизни, какая Божия красота! И человеческая внутренняя красота тоже очень радует. Вижу много людей – цельных, светлых, интересных, творческих, – которые делу своему служат. Бескорыстно, по-настоящему – приятно посмотреть.

За нашу страну сегодня немного страшно: непонятно, что у нас происходит и что нас ждет. Поэтому, когда видишь людей, которые что-то созидают вокруг себя – не болтают, не критикуют, а именно созидают, – это очень здорово. Значит, не все у нас потеряно. Значит, есть у нас правда.

 
Автор: Юлия Игоревна Посашко
Из книги: «Монахи: О выборе и о свободе»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст