Новомученики

Государь император Николай II
и его семья в заключении


Император Николай II и его семья в заключении

Русская эмиграция, в горьком сознании общероссийской вины пред государем и его семьей, сосредоточила свое сугубое внимание на их трагической судьбе и собрала о них обширнейший материал. Не для их славы в Церкви земной — ибо государь и его семья уже святы у Бога — Церковь ищет в них назидания своим членам, примера для подражания, образца благочестия, добрых дел, любви для нее и для отечества или ближних, подвига жизни и смерти, святыню невинных страданий.
Пред годиной величайших испытаний, тяжких страданий и внешних потерь Русская Церковь в последнее царствование переживала пору самого славного расцвета, полноту и силу высшего своего развития.
Количество церквей в его царствование увеличилось более чем на 10 тысяч. Их стало к концу царствования 57 тысяч. Количество монастырей увеличилось боле чем на 250. Их стало 1025. Обновляются древние храмы. Царь сам присутствует при закладке и освящении многих новых. Он жертвует на их построение свои личные средства.
В основание всего в своем царстве государь полагает не иное что, как благочестие, сам лично давая пример его, глубокого, чисто древнерусского, любви к благолепию служб церковных, почитания святынь, усердие к прославлению великих подвижников святой богоугодной жизни.
Государь, как человек церковноверующий, сознавал себя помазанником Божиим и царем в том высоком и ответственном понимании этих обозначений, которые унаследовал из веков русской истории.
И в манифестах к народу государь до последних дней своего царствования исповедует истину своего служения. «От Господа Бога вручена нам власть царская над народом нашим, — читаем мы в манифесте 3 июня, — перед престолом Его мы дадим ответ за судьбы державы Российской».
То есть совесть царская всегда на стороне правды, а не на стороне большинства, которое может быть случайным, искусственным. Он не ослабляет своей ответственности, перекладывая ее на плечи других, но несет ее самоотверженно пред Богом и историей.
Царь нес трудное послушание своего звания усердно, самоотверженно, праведно и честно. Это был человек верный себе, своему званию, России, которой служил и для которой жертвовал всем и самым высшим, вплоть до своей жизни.
Нетрудно видеть, что царь был представителем духовной и Святой Руси по своим воззрениям, по личной жизни и характеру, по взглядам, не только по своему царскому служению. Жизнь русского государства и общества, каждой отдельной личности и семьи, от царя до крестьянина, была неотрывна от жизни Церкви. Царь был представителем и носителем этой национальной русской культуры, по существу религиозной. Он был верен именно духовной и Святой Руси и наилучшим образом воплощал ее в себе.
Но изменение нравов, шатание умов, оскудение духа благочестия, непочтительное отношение к Церкви и ее уставам уже давно стали характеризовать наше передовое образованное общество. Едва ли не большинство его стало сторониться ее, стало искать себе других руководителей, чуждых и прямо враждебных ей. Среди руководителей общественного мнения, заправляющих печатным словом, замечалось не только совершенное отсутствие религиозного направления, но и глумление над его требованиями. Церковь не находила себе благоприятного приема в интеллигентных кругах и встречала или равнодушие или прямое пренебрежение. Но теряя внутренне религию, это общество теряло свою культуру, изменяло себе, своему национальному призванию, искажало свой русский образ.
Происходила духовная измена России.
Чем больше русское общество теряло способность мыслить и чувствовать так, как велит Православная Церковь, тем больше оно не понимало царя. Царь был для него совершенно чужим, ненужным, лишним, несвоевременным. Духовно отойдя от Святой Руси, оно совершенно отчуждалось и от ее представителя. Оно абсолютно не питало к нему тех чувств, какие питал к нему православный народ. Общество тяготилось царем, как тяготилось Святой Русью.
В условиях отхода общества от Церкви положение государя делалось тяжелым. Ложилась пропасть между государем и общественной средой, и это руководящее общество подорвало власть государя и низвергло его. Низвержение царя само по себе разложило тотчас народ, лишило его веры во власть и в прежнее духовное руководство. Прислушиваясь к новым руководителям, народ воспользовался свободой низших страстей, предаваясь алчности, грабежам и прочим соблазнам. Он введен был в искушение высшими кругами, свергнувшими царя, и поверил в простоте новым руководителям.
В революции Россия забыла о войне, о Родине, о Боге. Общество, а за ним народ стали праздновать освобождение, зарю новой жизни, абсолютно не представляя, в чем же она. Царь в это время не забывал Россию и только ею жил. А о нем все забыли, от него отказались, ему изменили, его предали.
Когда депутаты Думы и руководители армии вырывали у него отречение от престола, государь все надеялся, что они передумают. Депутаты и генералы уверяли, что только отречение спасет Россию от кровавого междоусобия, удержит армию на фронте в спокойствии и предотвратит позорный мир с грозным врагом, и, таким образом, царь приносит себя в жертву во имя спасения Родины. Еще раз государь спросил: «Вы уверены, что мой отказ от власти успокоит волнение?»
Государь стал перед стеной, отделившей его от страны, и ощутил пустоту вокруг себя, оказался покинутым и одиноким. «Кругом измена и трусость и обман!» — записал он в дневник. «Что же мне осталось делать, когда все изменили?» — сказал он в день отречения, держа в руках кипу телеграмм генералитета и своего родного дяди, великого князя.
«Слепые вожди слепых», принудив государя к отречению, разрушили порядок в стране, разложили армию, открыли страшное междоусобие, не избежали позорного мира.
В разгар великой войны в столице возник уличный бунт, а в ставке государя произошла революция: ближайшее окружение его стало на сторону бунта, идя на соглашательство с ним, уступив ему самого царя, вместо того, чтобы сгрудиться около него на защиту страны. У царя отняли венец не профессиональные революционеры, а депутаты Думы и генералы, объятые интеллигентским ощущением ненужности царя и сами подрубившие ветку, на которой они сидели.
В день отречения своего от престола царь сказал: «Дело идет о России, об ее кровных интересах. Для России я готов отдать и трон и жизнь, если я стал помехой счастья родины». «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения России. Посему я готов отречься от престола», — дал он телеграмму председателю Думы.
И государь, после ночной горячей молитвы перед иконой в своем купе, отрекся от престола.
Он единственный в те дни — честный, правдивый, стойкий, серьезный, мудрый, сознающий, что такое долг и ответственность, присяга и призвание, проникнутый безграничной любовью к России и преклонением пред всем тем, что может возвеличить ее, и категорически отвергающий все, что может унизить ее, хотя бы под угрозой потери своего положения и самой жизни.
Он сделал все от него зависящее, чтобы облегчить и обеспечить своим преемникам успех в борьбе с внешним врагом и внутренними беспорядками. До отречения он успевает назначить главнокомандующего войсками и председателя временного правительства, чтобы оставшиеся верными государю могли со спокойной совестью подчиняться тем, кому повиновением обязал их сам государь.
Во время отречения государя от престола в течение нескольких дней императрица не получала от него известий. Муки ее в эти дни смертельной тревоги без этих известий и у постелей больных детей превзошли все, что можно себе вообразить. Она дошла до крайнего предела сил человеческих. Могильщики нашей родины отлично понимали, что на пути к осуществлению их предательских замыслов стоит императрица, мужественная и непоколебимая охранительница престола, и потому они решили не позволять державной чете быть в каких-либо отношениях. Письма их задерживались и государя шантажировали возможными опасностями для его семьи.
Государыня писала в этих письмах: «Ничего не знаю о тебе, только раздирающие сердце слухи»... «Мое сердце разрывается от мысли, что ты в полном одиночестве переживаешь все эти муки и волнения, и мы не знаем о тебе, а ты ничего не знаешь о нас... Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мною прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу... если тебя принудят к уступкам, то ты ни в каком случае не обязан их выполнять, потому что они были добыты недостойным способом... Все мы бодры, не подавлены обстоятельствами, только мучаемся за тебя и испытываем унижение за тебя, святой страдалец... Я не могу ничего советовать, только будь, дорогой, самим собой... О, мой святой страдалец».
Получив известие об отречении, императрица смело ободряет своего супруга, простирая свой взгляд в будущее и видя в нем великую славу его: «Я вполне понимаю твой поступок... Я знаю, что ты не мог подписать, в чем ты клялся на своей коронации... Клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками... Ты спас царство своего сына (государыня имеет в виду первоначальное отречение его в пользу сына), и страну, и свою святую чистоту, и ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране»...
Государь в ставке простился со всеми чинами штаба и управления, с рыдавшими офицерами и казаками конвоя и сводного полка, но не выдержал всего ужаса этих своих и общих переживаний насильственной разлуки и, оборвав свой обход, поклонился и, вытирая глаза, вышел из зала. «Сердце мое чуть не разорвалось», — записал он в дневник.
Государь телеграфировал императрице: «Отчаяние проходит. Благослови Вас всех Господь. Нежно люблю».
Купе отходящего ночью поезда было освещено одной горевшей лампадкой пред иконой. Здесь он обнял дворцового коменданта и зарыдал. «Образ государя, с заплаканными глазами, в полуосвещенном купе, — писал последний, — до конца жизни не изгладится из моей памяти».
В Могилеве государь встретился с матерью, императрицею Мариею Феодоровной, прибывшей из Киева. Мать и сын крепко несколько раз поцеловались, а в комнате мать долго сидела без движения и много плакала. Когда царский поезд отходил, государь стоял у окна и смотрел на всех провожавших. Почти против его вагона был вагон императрицы-матери. Она стояла у окна и крестила сына. В последний раз в жизни они видели друг друга.
Теперь начиналась в жизни государя и его семьи новая эпоха, эпоха лишения свободы с унижениями и оскорблениями для его не только царского, но и просто человеческого достоинства.
Страшное горе у государыни вызвало известие об отречении государя. Наконец встретившись с радостью, они вместе рыдали, но их взаимная, громадная и теперь уже неразлучная любовь давала достаточно сил, чтобы перенести все страдания, на которые они пошли.
Цесаревич и его сестры поразительно сознательно и мужественно отнеслись к постигшей царскую семью перемене и преданной любовью и заботливостью старались облегчить государыне и государю всю горечь обид и унижений.
Когда наследника известили об отречении отца от престола, он спросил только о том, кто же будет править Россией, и ни слова не сказал о себе и ни единого намека на свои права. Его учитель был поражен скромностью этого ребенка, которую он находил равной его доброте.
9 марта государь прибыл в Царское Село к больным детям и супруге, и началась совместная жизнь под арестом. А 31 июля они простились навеки с дорогими уголками родного им Царскосельского дворца и парка. «Какое страдание наш отъезд, — писала государыня, — все уложено, пустые комнаты — так больно, наш очаг в продолжение 23 лет».
6 августа царская семья прибыла в Тобольск на пароходе «Русь».
Жизнь в Тобольске получила свое отражение в письмах царской семьи своим родным и носит бодрый характер, а у молодых членов семьи всегда веселый.
Государь пишет своей сестре в Крым: «Мы постоянно думаем о вас всех и живем с вами одними чувствами и одними страданиями». В другом письме он говорит: «Тяжело чрезвычайно жить здесь без известий — телеграммы получаются здесь и продаются на улице не каждый день, а из них узнаешь только о новых ужасах и безобразиях, творящихся в нашей несчастной России. Тошно становится от мысли о том, как должны презирать нас наши союзники. Для меня ночь — лучшая часть суток, по крайней мере забываешься на время».
«Сегодня день твоих именин, — пишет государь своей сестре. — Как часто мы проводили этот день вместе всей семьей и при иных обстоятельствах, более счастливых, чем нынешние. Бог даст, и эти пройдут. Я не допускаю мысли, чтобы те ужасы, бедствия и позор, которые окружают нас всех, продолжались долго. Я твердо верю (государь подчеркнул слово «верю»), как и ты, что Господь умилосердится над Россиею и умирит страсти в конце концов. Да будет Его святая воля».
«Последние дни были очень холодные, — продолжает он, — сильнейшая буря с 25–30-градусными морозами. Ветры проникают даже в дом, и температура некоторых комнат доходила до 7–8 град, тепла, например в зале и моем кабинете. Эта температура в помещениях напомнила мне пребывание зимою у дорогого Георгия в Абастумане. Но ко всему привыкаешь, одеваемся мы тепло и по утрам сидим в валенках — пока печи не растопятся. Отлично».
Государыня пишет той же сестре своего супруга: «На душе так невыразимо больно за дорогую родину, что объяснить нельзя... Живем тихо, хорошо устроились, хотя далеко, далеко от всех отрезаны, но Бог милостив, силы даст и утешит, — сердце полно, выразить нельзя». «Сколько горя кругом. Куда ни смотришь — слезы, слезы. Но крепко верю, что время страданий и испытаний проходит, что солнце опять будет светить над многострадальной Родиной. Ведь Господь милостив — спасет родину, вразумит туманный ум, не гневается до конца. Забыли люди Бога. Год — что царство зла всем правит. Немного еще терпеть и верить. Когда кажется, что конец всего, тогда Он, наверно, услышит все молитвы. Страдания и испытания Им посланы — и разве Он не всегда достаточно сил дает для перенесения всего. Ведь Он Сам показывал нам, как надо терпеть без ропота и невинно страдать... Дни быстро идут, однообразно, все заняты, только таким образом и можно жить. Теперь будем тоже во время службы петь, не знаю, как выйдет. Дети, Нагорный (который тоже будет чтецом — мальчиком читал в церкви), я и регент. Очень грустно не бывать в церкви, не то, без обедни. Хотим говеть на 1-й неделе, не знаем, как будет, что позволят».
Письма царевен дают те же сведения: «По воскресеньям бывает обедница в зале, были два раза в церкви. Какая это была для нас радость после 6 месяцев... Здесь церковь хорошая.
Одна большая летняя в середине, где и служат для прихода, и две зимние по бокам. В приделе служили для нас одних. Она здесь недалеко, надо пройти город, сад и прямо напротив через улицу. Маму мы везли в кресле, а то ей все-таки трудно столько идти». «Вчера у нас в доме была заупокойная всенощная, а сегодня утром обедница. Поют во время службы 4 монахини из иоанновского монастыря, который за городом. Говорят, что очень красиво...» «Бог даст, все как-нибудь уляжется и успокоится. Говорят всегда, что ничего хорошего и счастливого долго не бывает, вернее не длится, так по-моему также и скверное когда-нибудь должно же кончиться. Верно. У нас все, слава Богу, насколько можно, спокойно. Все здоровы, бодры и не падаем духом». «Собираемся петь во время службы, начали спеваться, но регент еще не был, т. е. не знаем, успеем ли петь в субботу». «Надеемся все на Бога и не унываем». «Мы все на этой неделе говеем и сами поем у себя дома. Были в церкви наконец. И причаститься тоже можно будет там».
Письма эти отчасти отражают и возрастающие для узников стеснения. В церковь запретили наконец ходить, во дворе испортили и сократили для детей развлечения, постепенно сменяется состав охраны и на место старых дисциплинированных солдат становятся люди большевистской формации, служащим царской семьи запретили выходы в город, и они сделались заключенными, неся этот подвиг добровольно и не получая никакого жалованья, что и беспокоит и трогает царскую семью.
Пребывание в Тобольске было временем, видимо, особых нравственных терзаний государя. Государь выражал сожаление о своем отречении, которое он сделал в надежде, что пожелавшие его удаления окажутся способными победоносно закончить войну и спасти Россию. Но за его уходом последовал большевизм, развал армии и развращение страны. Он страдал теперь при виде того, что его самоотречение во избежание внутренних волнений во время войны оказалось бесполезным и что он, руководствуясь лишь благом своей родины, на самом деле оказал ей плохую услугу своим уходом. Эта мысль преследовала его и причиняла ему тяжкие страдания.
В соловецком заключении был настоятель Тобольского кафедрального собора протоиерей отец Владимир Хлынов, который совершал службы для государя и его семьи в губернаторском доме и был духовником Их Величеств.
По его свидетельству, государь сказал ему между прочим:
— Я никак простить себе не могу, что я сдал власть. Я никогда не ожидал, что власть попадет к большевикам. Я думал, что сдаю власть народным представителям...
У отца протоиерея создалось убеждение, что это переживание было самым больным у государя и по преимуществу преследовало его в дни заключения и, может быть, сознавалось им как какой-то грех, от тяжести которого он хотел избавиться.
Государыня тяжко болела другим. Ей было трудно простить несправедливость в отношении к ней. Ее мучило непонимание и клевета на нее общества.
Сначала царская семья ходила на богослужения в собор. И ей и всему народу это было приятно. Но однажды соборный протодиакон в царский день в конце молебна провозгласил государю многолетие с полным титулом. Это обстоятельство очень огорчило государя. После службы, придя домой, государь сказал: «Кому это нужно? Я отлично знаю, что меня еще любят и мне еще верны, но теперь будут неприятности и в собор больше не пустят»...
Так и случилось в конце концов. Но благодаря этому отец протоиерей был приглашен на дом для совершения служб и ближе познакомился с царской семьей.
После служб обычно договаривались, когда будут следующие службы. Царевны успевали жаловаться отцу протоиерею на брата, который шалил, не давал покоя им. Мальчик лукаво смотрел на батюшку, прятался и начинал снова свои забавы. Часто приходилось проходить по бульвару мимо губернаторского дома. Останавливаться было нельзя и тем более смотреть в окна или здороваться. Почти всегда отец протоиерей видел кого-нибудь из великих княжон у окна. Бедные птички из своей клетки всегда смотрели на свободу и радость жизни проходящих людей. Отец протоиерей всегда старался взглянуть в окно и кивнуть туда головой. А оттуда улыбка, кивки и долгий провожающий взгляд.
Еще важный факт. Государь в первые же дни знакомства с отцом протоиереем просил его передать епископу Гермогену, правящему в Тобольске, свой земной поклон (именно так выразился государь) и просьбу простить его, государя, что он принужден был допустить отстранение его от кафедры. Иначе нельзя было сделать. Но что он, государь, рад, что имеет возможность просить прощения за все.
Как уже впереди описано, Гермоген, епископ Саратовский, написал послание государю непосредственно, минуя Синод, и за это формально должен был быть наказан.
Теперь епископ Гермоген был растроган до глубины души, сам послал государю через отца протоиерея земной поклон и просфору и просил прощения.
Так царь и епископ, незадолго до мученической кончины обоих, изжили бывшее недоразумение с глубоким смирением и любовью.
В Тобольске царскую семью постигло испытание, имевшее по своим конечным результатам только нравственное значение, а ни какое-либо практическое, и бывшее как бы их Гефсиманией, с ее борениями, за которой дальше началось шествие на Голгофу.
Прибывший из Москвы комиссар объявил государю, что его увозят и что отъезд состоится этой ночью. Узнав об этом, государь воскликнул с волнением: «В таком случае это значит, что они хотят заставить меня подписать брест-литовский договор, скорее я дам отрубить себе руку»... Комиссар уверял, что с государем не случится ничего дурного и что, если кто-нибудь пожелает его сопровождать, этому не будут противиться. Государыня решила сопровождать мужа, несмотря на болезнь сына, которого она решила покинуть во имя долга. Ей пришлось выбирать между сыном и мужем. Государь оставлял семью по необходимости со смертельной решимостью служить родине. Государыня шла за ним добровольно, только чтобы поддержать мужа в том же самом. Ради того чтобы разделить жизнь и смерть мужа во имя долга, она героически отрывает свое сердце от безгранично любимого сына. Она выносит решение, полное пламенного патриотизма, в сознании долга пред Россией.
Воспитатель наследника рассказывает, что, проходя по коридору, он встретил двух лакеев, которые рыдали, сообщая, что государя увозят. Минуту спустя Татьяна Николаевна в слезах попросила его к государыне. Государыня говорила: «Я не могу отпустить государя одного. Его хотят, как тогда, разлучить с семьей... хотят постараться склонить его на что-нибудь дурное, внушая ему беспокойство за жизнь близких... вдвоем мы будем сильнее сопротивляться, и я должна быть рядом с ним в этом испытании... Но мальчик еще так болен... вдруг произойдет осложнение... Боже мой, какая ужасная пытка... В первый раз в жизни я не знаю, что мне делать»...
Государыню терзали сомнения. Наконец она сказала: «Да, так лучше, я уеду с государем, я вверяю вам сына», — обратилась она к воспитателю. Семья провела всю вторую половину дня у постели Алексея Николаевича. Вечером государыня сидела на диване, рядом с ней две дочери. Они так много плакали, что их лица опухли. Все окружающие царскую семью скрывали свои мучения и старались казаться спокойными. У всех было чувство, что, если кто-нибудь не выдержит, не выдержат и все остальные. Государь и государыня были серьезны и сосредоточенны. Чувствовалось, что они готовы всем пожертвовать, в том числе и жизнью, если Господь, в неисповедимых путях Своих, потребует этого для спасения страны. Никогда они не проявляли по отношению ко всем окружающим больше и доброты и заботливости. Та великая духовная ясность и поразительная вера, которой они проникнуты, передаются и всем. В одиннадцать часов с половиною слуги собираются в большой зале. Их Величества и Мария Николаевна прощаются с ними. Государь обнимает и целует всех мужчин. Государыня — всех женщин. Почти все плачут. В три с половиною часа ночи во двор въезжают экипажи. Это ужаснейшие тарантасы. Один только снабжен верхом.
Находится на заднем дворе немного соломы, которую подстилают на дно тарантасов. Матрац кладется в тот из них, который предназначен государыне. В четыре часа все поднимаются к Их Величествам, которые выходят в эту минуту из комнаты Алексея Николаевича. Государь, государыня и Мария Николаевна прощаются со всеми. Государыня и великие княжны плачут. Государь кажется спокойным и находит ободряющее слово для каждого, он обнимает и целует остающихся. Государыня, прощаясь, просит воспитателя сходить вниз и оставаться при Алексее Николаевиче. Тот отправляется к нему, мальчик плачет в своей кровати. Несколько минут спустя слышен грохот экипажей. Великие княжны возвращаются к себе наверх и проходят, рыдая, мимо дверей своего брата.
Родители и дети никогда не разлучались, а теперь должны были разделиться, даже с больным сыном и накануне Пасхи, когда вся семья всегда была вместе. Впрочем, разлука была очень недолгой. Большевистские организации севера воспрепятствовали дальнейшему следованию царской четы и задержали ее в Екатеринбурге. 13/20 апреля она выехала из Тобольска и проделала 285 верст в повозках, «кошевах» или плетеных корзинках без сидений, прежде чем достигла железной дороги. 17/30 апреля государь, государыня и великая княжна Мария Николаевна с некоторыми членами их добровольной свиты прибыли в Екатеринбург и заключены были в доме инженера Ипатьева. А 10 мая к ним уже прибыли и все остальные члены семьи. Навигация речная открылась, и дорога для них была более легкой.

Дом Ипатиева
Дом Ипатиева

Два с половиною месяца прожила здесь царская семья среди шайки наглых, разнузданных людей новой их стражи, подвергаясь издевательствам и непрерывным страданиям. В первое время великие княжны спали на полу и все ели отвратительную пищу из советской столовой. Караульные были поставлены во всех углах дома и следили за каждым движением заключенных. Они покрывали стены неприличными рисунками, глумясь над императрицею и великими княжнами. За столом садились все вместе. Караульные, присутствуя тут же, не снимали фуражек, курили, плевали и ругались скверными словами. Однажды за столом сам комиссар, беря тарелку, толкнул государя локтем прямо в лицо. Большею частью караульные несли свою службу в пьяном виде. Они систематически грабили и расхищали вещи, белье и одежду царской семьи. Но постепенно даже озверевшие охранники были поражены той силой христианского смирения и кротости, с которыми вся царская семья переносила мучительное заключение, пока наконец в ночь на 17 июля 1918 г. не было совершено одно из величайших преступлений во всемирной истории.
За три дня до злодеяния, 1/14 июля, была последняя служба в помещении, занятом царской семьей. Священник отец Иоанн Сторожев так описывает этот момент: «Мне показалось, что как Николай Александрович, так и все его дочери на этот раз были, я не скажу, в угнетении духа, но все же производили впечатление как бы утомленных. По чину обедницы положено в определенном месте прочесть молитву «Со святыми упокой». Почему-то на этот раз отец диакон вместо прочтения запел эту молитву, стал петь и я... Но едва мы запели, как я услышал, что стоявшие позади меня члены семьи Романовых опустились на колена»...
Так подготовились они, сами того не подозревая, к своей смерти, принимая погребальное напутствие.
В это богослужение, вопреки обыкновению, никто из семьи не пел, что тотчас обратило внимание духовенства и, выйдя из дома, они поделились своими впечатлениями, что как будто у них там что-то случилось и они все какие-то другие.
Узники спали глубоким сном, когда их разбудили и приказали одеваться, чтобы покинуть город, которому будто бы угрожала опасность. Царская семья спустилась в нижний полуподвальный этаж, где государь с больным сыном сел на стул посреди комнаты. Вокруг расположились государыня, великие княжны, доктор и трое преданных слуг. Все ожидали сигнала к отъезду. Они не знали, что экипаж давно уже ждет их у ворот. Это был грузовик, на котором должны были отвезти тела обреченных.
После ошеломившего всех заключенных заявления палача о предстоящем расстреле государыня успела перекреститься.
Она была убита сразу, одновременно с государем. Бог послал им счастье не слышать стонов цесаревича и криков раненой великой княжны Анастасии. Первые пули не принесли смерти самым младшим и их прикончили, добивая ударами штыков и прикладов, выстрелами в упор. Самое невинное и святое претерпело наибольшие муки.
Они были убиты:
Государь 50 лет от роду.
Государыня 46 лет.
Ольга 23 лет.
Татьяна 21 год.
Мария 19 лет.
Анастасия 17 лет.
Алексей 14 лет.
Из числа преданных друзей и слуг царской семьи, прибывших с нею из Тобольска, убиты вместе с царственной седмерицей лейб-медик Евгений С. Боткин, горничная государыни Анна С. Демидова, повар Харитонов и лакей Трупп. Матрос Климентий Нагорный, ходивший за наследником с раннего детства, и Сергей Седнев, лакей великих княжон, оба защищавшие заключенную царскую семью в Екатеринбурге от грабежа и оскорблений, были увезены из дома заключения в тюрьму и там расстреляны. Совсем не были допущены жить с царской семьей в Екатеринбурге и также расстреляны в тюрьме генерал Илья Татищев и князь Василий А. Долгоруков. Другие недопущенные — фрейлина, графиня Анастасия В. Гендрикова и гофлектриса, учительница русского языка Екатерина А. Шнейдер — вывезены были в Пермь и там расстреляны. Графиню Гендрикову перед расстрелом, 21 августа, допрашивали: добровольно ли она последовала за Романовыми в Тобольск. Она сказала, что добровольно. «Ну раз вы так преданы им, скажите нам: если бы мы вас теперь отпустили, вы бы опять вернулись к ним и опять продолжали бы служить им?» — «Да, до последнего дня моей жизни» — ответила графиня.
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин XV, 13).
Семь измученных страдальцев, семь кротких незлобивых агнцев приготовили себя на заклание. Поруганные, всеми оставленные, они совершили крестный свой путь от царских дворцов до екатеринбургских подвалов Ипатьевского дома, от блестящей свиты царедворцев и славы у масс войск и народа к тяжкому одиночеству среди шайки разбойников и поруганию от этих полузверей-палачей и своих убийц.
Рожденный в день церковной памяти святого праведного Иова Многострадального (6 мая), государь, жизнь которого была так тяжела и правление так несчастливо, сам обратил внимание на день своего рождения и сам уподобил жизнь свою испытаниям страдальца Иова, приняв свой крест, как крест Иова, твердо, кротко и без тени ропота.
У государя сознание полноты счастья, удовлетворенности жизнью никогда не было. На нем исполнилось его собственное пророчество: «У меня более чем предчувствие, что я обречен на страшные испытания и что я не буду вознагражден за них на этом свете».
«Быть может, для спасения России нужна искупительная жертва. Я буду этой жертвой. Да будет воля Божия».
Эти святые слова царь-мученик произносил свыше чем за 10 лет до 1917 г.
Страдание царской семьи — величественное, исключительное, Христоподобное. Оно совершилось во всей полноте нравственных и физических переживаний. В несмолкаемом газетном хохоте и в уличном общенародном глумлении издевались, позорили, клеветали, оскорбляли и унижали ее, после того как одни ближайшие сотрудники государя ему изменили, а другие трусливо бежали. «Кругом измена, трусость и обман». Вчера имевший торжественные входы в столицы и города с кликами несметных толп — «осанна!» — сегодня слышит — «распни!». Временное правительство, во власть которого царь отдал сам себя добровольно, испугалось толпы и не защитило его. Иуды предали, Пилаты умыли руки, палачи распяли.
Было и Гефсиманское борение с «отчаянием», которое, однако, «прошло», со слезами и рыданиями, с горячей молитвой, с переживанием разлуки, от которой «разрывалось сердце». Еще об этом сердце. «Я начинаю ощущать мое старое сердце, — писал он царице еще в июне 1915 г., — Первый раз, ты помнишь, это было в августе прошлого года после самсоновской катастрофы, а теперь опять». Сколько пережило это сердце в горестных скорбях о неудачах отечества вплоть до тех дней, когда лучшей порою стала для него ночь, в которой он мог «забываться на время». Святой страдалец, новый Иов Многострадальный! Золотой свой царский венец он сменил на терновый венец Христов.
Они оказались одинокими, отверженными и чужими миру, как носители святых идеалов России среди грешных и отпавших от этих идеалов людей. Блаженны эти избранники Божии потому, что к ним относятся слова Спасителя: «Если бы вы были от мира, то мир любил свое, а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир» (Ин XV, 19). Они исполнили заповеди Христовы.
Блаженны они, как нищие духом, плачущие, кроткие, алчущие и жаждущие правды, милостивые, чистые сердцем, миротворцы, изгнанные за правду, поносимые, гонимые, всячески неправедно злословимые за Христа и имени Его ради (Мф V, 3–12). Радуются они ныне и веселятся, ибо велика их награда на небесах; они утешились, наследовали землю вечной жизни, насытились правдой, сами помилованы, Бога узрели своими очами, наречены сынами Божиими.
Семнадцать долгих месяцев царская семья шла по тернистому пути к своей Голгофе, все выше становясь нравственно, озаряясь изнутри светом Небесного Града...
Подвиг страдальчества в семье с больным ребенком явился там, где была полнота царской земной власти. И здесь навсегда было оставлено памятование, что не все человеку возможно, но все именно в руке Божией и прежде всего крест, самим Богом на земле воспринятый и Им возлагаемый на Его верных, избранных детей. И крест этот здесь понесен с глубочайшим смирением. Какое ободрение всем крестоносным семьям!
Семейство мучеников, пришедшее к Богу, ничего не потеряло из своих достоинств, но желают пред Богом всем того спасения и той семейной радости, которыми сами обладали. Любовь к семье у царственной четы не побеждала их любви к родине, и ради родины они готовы были жертвовать собою и семьею, что они доказали на деле. Однако и любовь к родине и семье не побеждала их любви к Богу. Бог, родина, семья — вот три служения императора, где сосредоточивалась его жизнь и вся любовь, но каждая ценность заняла подобающее ей место в его сердце.
В служении Богу последний император — славный деятель Церкви. Во главе всех мучеников российских из числа мирян стоит первый мирянин Церкви — государь, попечитель нужд ее, помощник архипастырям и пастырям в устроении дел церковных, строитель храмов Божиих, ревнитель церковного воспитания детей, благоговейный паломник святых мест, благочестивый молитвенник, прославитель памяти святых российских, за что одно уже достоин быть сопричтенным к их лику. Доблестный сын Церкви, он — достойный образец мирянам, рядовым членам Церкви, в служении ей. Говорят, что его сердцу была любезна мысль о восстановлении патриаршества и будто он предполагал, что в свое время, отдав царство сыну и расставшись с супругой, он бы сам воспринял патриаршее служение. Это так походит на государя. Образы патриарха Филарета и царя Алексея Михайловича, память о котором он восстановил в имени своего сына, были ему так близки, что навряд ли бы окончил свое царствование иначе, будь оно мирным.
Таков был среди нас представитель святой Руси, который за исповедание веры в эту святыню и был предан и убит.
Он нес на себе самоотверженно огромное бремя правления один, памятуя постоянно в своем одиночестве, что он даст ответ за все Царю царей там, на небе. И он знал, для кого он это делает. Не для себя: «Я берег не самодержавную власть, а Россию», сказал он в дни отречения, полагая, что только таким способом он охранял ее от торжества неправды и анархии. Верный своей священной клятве, данной им в день коронования, он должен был или страдать, или изменить своему призванию и очень легко добиться популярности среди кругов, искавших власти, но бывших к ней не только не способными, но и вообще неверными Русской истории, ее Церкви и христианской совести.
Исповедниками называются христиане, которые мужественно претерпели страдания и узы, темницы и ссылки за открытое исповедание своей веры.
И государь был умучен от маловерного, неверного и отступнического общества русских людей, ставших чуждыми принципам святой Руси, умучен как хранитель этих принципов. Он умучен, как слуга Божий, ограниченный в своей воле и власти только законом Божиим, законом правды и любви, которому и служил до смерти. За верность своей присяге, клятвенному обещанию, данному при восшествии на престол. За веру в святость своего миропомазания на царство и в свою ответственность пред Богом. За благочестие или за свидетельство Христовой истины своей жизнью, благодаря чему он стал чужд окружавшему его развращенному обществу. За правду русской жизни и культуры, дух которой в православии.
Для спасения же царя не нашлось больше Ивана Сусанина.
Русский народ отрекся от своего царя. Убийство его — не частный грех дворцового переворота, а грех всеобщий, всенародный, от дурмана революции, которым народ позволил себя одурманить. Мы все не убили этих святых людей, но позволили их убить, мы не защитили их, мы их бросили. А если не защитили, то и соучастники убийства. Где наше единство, где наша вера и самоотвержение, где защита правды? Испугались, разложились, пали тяжким падением.
Мы имели высоко поставленного царя, над которым повторено было таинство миропомазания. Он был помазанником Божиим. Благодать Святого Духа на нем — подлинная реальность, а не условный знак, или обряд, или символ. И потому, покидая царя, мы кощунствовали над таинством, попрали благодать Божию, поступили как богопротивники. Не имеешь царя, помазанника Божия, — не имеешь и греха против него, а если имеешь его, то берегись погрешить против Бога. «Кто, подняв руку на помазанника Господня, останется ненаказанным» (1 Цар XXVI, 9). И, изменивши ему, мы лишились благодати Божией в нашем управлении и подпали не под какую-нибудь власть человеческую, а поистине под власть бесовскую, которая замучила наш народ.

 
Автор: протопресвитер Михаил Польский
Из книги: «Новые меченики российские»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст