Литературная страничка

Благочестивая Марфа


Благочестивая Марфа

Больше всего на свете Марфа любила порядок. Порядок был её кумиром, которому она самозабвенно служила.

«Мы – люди культурные», – любила повторять Марфа, скромно выставляя напоказ кровати с шитыми подзорами, подушки, сложенные друг на друга и увенчанные обязательной думочкой, поставленной на уголок. А сверху – непременно наброшена кисея, за которой она давилась в очереди три часа в московском универмаге. Была в её доме и коллекция слоников, выставленных рядком на комоде (на счастье), и фотография любимой мамы с заботливо прикрученным к рамочке букетиком искусственных фиалок, а сама рамочка неукоснительно ежегодно к годовщине выкрашивалась бронзянкой. Телевизор – самая ценная вещь в доме – был прикрыт от солнечных лучей кружевной салфеточкой, а сверху на салфеточке красовались три пластмассовых пальмочки с коричневыми пластмассовыми обезьянками, лезущими за желтыми пластмассовыми гроздьями бананов. А над телевизором на маленькой полочке, прикрытые от посторонних глаз шитым полотенчиком, стояли материны образки. Кто-то из соседушек, побывав у дальней родни в городе, рассказал Марфе, что городские стелют перед дверями коврики, об которые вытирают ноги. И что это, мол, считается у них верхом приличия. И что не имеют таких ковриков только самые завалящие люди – нищета какая-нибудь или последние пропойцы. Марфа задумалась, а на следующий день перед входом в её дом уже красовался коврик для ног, под который Марфа приспособила кусок старой домотканой дорожки. Она ж не чуха какая-нибудь... Она ж женщина культурная. В буфете у Марфы блюдечки и чашечки были расставлены в строгом порядке. Ими, кстати, никогда не пользовались, а расставлены они были для гостей, чтобы всякий, входящий в дом Марфы видел, во-первых, аккуратность хозяйки и её любовь к порядку, а во-вторых, то, что Марфа живет не хуже всех.

Семейная жизнь Марфы не заладилась. Вышла она замуж в 20 лет, родила троих сыновей, а потом с мужем-то и развелась. Никак не хотел супруг ценить порядка Марфы. Она-то, конечно, как порядошная женщина, ничего такого не требовала. Всего-то хотела, чтобы он на её коврик перед дверью ступал босиком, а не в своих грязных кирзачах. А муж наотрез отказывался разуваться на улице и ругался на Марфу, что не хочет она просто полы в сенях мыть, как все нормальные бабы. Марфе это было нестерпимо обидно. Помучалась она, помучалась с грязнулей мужем, да и выставила его вон назад к родителям. А муж как будто и рад был. Ушел, прихватив гармошку под мышку, что-то насвистывая.

Сыновей Марфа растила в строгости и в любви к порядку. Поначалу сыновья мамку слушались, а потом, уехав в город учиться и вкусив другой, свободной жизни, стали над ней посмеиваться. И не только над ней, но и над её порядком. Напрасно Марфа говорила им, что порядок – самое главное в жизни, что иначе люди ничего хорошего о тебе не скажут. Сыновья махали на неё рукой и убегали прочь по каким-то своим делам. Потом они переженились один за другим, причем все взяли себе в жены городских девушек. Невестки, приезжая в гости к свекрови, удивлялись её слоникам и искусственным фиалкам. Марфа начала было готовиться поучать городских невесток уму-разуму, как с хозяйством управляться, как подушечки выкладывать да как чашки расставлять, но невестки жить с ней не пожелали и увезли Марфиных сыновей в город к тещам. Дело это было неслыханное, потому что, сколько Марфа ни жила, чего только не видала, а зятю идти жить в дом к тестю примаком всегда было делом позорным. Она попыталась увещевать сыновей не позорить её седую голову и везти жен к ней, как это всегда и было у нормальных людей, но сыновья её не послушали. Тогда Марфа стала ездить в гости к сыновьям и там наводить порядок так, как у всех нормальных людей принято. Привозила она невесткам и слоников, специально припасенных на случай сыновней женитьбы, и кисею, береженую лет 20 в сундуке, чтобы подушки накрывать… Но слоники исчезли после первого же её визита, а кисею сватья приспособила в подвал прикрывать свои банки-склянки. Марфа за это сильно обиделась и на снох, и на сыновей, и на сватов. И разобидилась она так, что перестала и в гости приезжать, звонить им и вообще сделала вид, что их на белом свете не существует.

– Подумашь, какие! – обиженно говорила она соседкам – Они, вишь ты, городские, куды нам, темным, до них-то! У них порядки-то совсем не такие, куды нам до них и с ихними порядками-то... Они-то, вишь ты, городские, а мы – деревня... Им нашего не нать. Своим умом живут. А какой у них ум? У городских-то? Что они в жизни видывали? Из квартир своих не вылазят. Кровать застелить не умеют.

Соседки слушали, охали, ахали, качали головами.

– Вот те и городские! – изумлялись они – Видано ли дело, чтобы мать приехамши, а сношельница материны подарки да в подвал? И где ж это такое было, чтобы зять да к тестю на прожить шел? Ты глянь-ка, нонче дела-то какие. И не стыдно мужикам-то привальнями жить… Да-а-а-а, чудные дела-то творятся...

Дела, и впрямь, были чудные. Марфа только от чужих людей слыхала, что народились у неё внуки, а понянчиться так ни разу и не приехала. Как-то пару раз сыновья приезжали к ней повидаться, но обиженная Марфа гордо от них отвернулась. Сыновья попробовали мать задобрить и стали звать в гости, но Марфа не сдалась.

– Вы меня обидели, перед всеми людьми опозорили, – развела она руками – поступили как непорядошные. Женам вашим мои порядки не понравились, а я вам скажу, что так меня моя мать учила, а её так учила её мать, и никого у нас в роду никаких ни взбалмошных каких, ни самодуров никогда не было. Мы – люди культурные. Живем как все. А вы своих жен слушаете, что они вам скажут. Ну, так и ступайте к ним, коли они вам дороже родной матери.

Сказавши эту речь, Марфа удалилась в дом. Сыновья потоптались, потоптались под родным порогом, да и уехали обратно в город. Марфа с обиды всю ночь проплакала, а на утро стиснула зубы и сделала вид, что все у неё отлично в этой жизни. Гордо шла она по деревенской улице, высоко подняв голову и зажав под мышкой индийскую красную сумку, которую ей по большой дружбе оставила продавщица Зинка из сельпо. Шла она в сельпо за хлебом. И вдруг по дороге повстречала тетку Валю, семенившую куда-то вдоль улицы.

– Доброго здоровичька, Марфа Иванна! – поклонилась тетка Валя с улыбкой.

– И тебе здравствовать, Валентина. Далеко спешишь?

– А в церкву!

– В какую церкву? – удивилась Марфа – сколько лет она тут жила, а ни о какой церкви не слыхала.

– Ну, как в какую? Церква-то у нас одна, на Николиной горе.

– Открыли, что ли? – сообразила Марфа.

– Открыли, открыли! Уж три недели, как открыли! А вчерась батюшка к нам приехал, молодой сам, краси-и-ивай! И голос у него такой – ну по радиву петь! Сказал нонче всем собраться, будем этот, как его... молебен служить Николе чудотворцу! Вот бегу записочки подать, а то мой-то совсем больной, ноги не ходят! А ты в сельпо, что ли?

– В сельпо, – задумчиво ответила Марфа и заторопилась в магазин.

Весь следующий месяц она собирала слухи о новом священнике и о том, что делается теперь в церкви. С удивлением она обнаружила, что кроме тетки Вали бегали на каждую службу и бабка Петровна, и тетка Евдокия, и все три деревенских Марии, и коровница Настя, и молочница Алевтина, и местные доярки и даже почтальонша Люська. Душа Марфы была возмущена. Про церковь она слышала от своей бабки. Та была сильно набожная, знала все церковные праздники, много понимала в церковных порядках, и где-то даже своими словами пересказывала отдельные места из какого-то Евангелию. И с самого детства у Марфы сложилось мнение, что церковь есть самое святое место на земле, куда ходить надо как к самому главному начальнику. Марфа недоумевала: что там делать бабке Петровне, которая не умеет как следать постели застелить, что там делать коровнице Насте, которая лишний раз боится рук помыть, и все знают, что молоко у ней пахнет навозом, а уж такой прошмандовке как Люська, так в церкву путь вообще должен быть закрыт навсегда, это вам любая порядошная баба скажет.

И, повязав самый нарядный платок, какой у неё имелся – синий красными розами да с блестящей ниточкой, Марфа отправилась в церковь. Ею двигало желание не помолиться, а посмотреть, что же там делают её односельчанки и какое место они в этой церкви заняли. Если быть до конца откровенными, то Марфа чувствовала себя несправедливо обойденной: ведь получилось так, что она, самая культурная и самая порядошная женщина на деревне, оказалась не у дел.

Добираться до церкви было далековато – Николина гора стояла в семи километрах от самой деревни, фактически на самой окраине города. Но Марфа преодолела все препятствия. Она растолкала очередь и таки влезла в автобус, протяпала с полкилометра пешком до горы и поднялась на саму гору.

Двери церкви и впрямь были открыты. Внутри толклось много народу, среди которого Марфа узнала много своих односельчан. С возмущением в душе она заприметила, что коровница Настя стоит у большого блестящего подсвечника и следит, чтобы отгоревшие свечки вовремя с него были убраны. Бабка Петровна деловито бегала по храму с тряпкой в руках. Но самое удивительное для неё было то, что прошмандовка Люська подавала батюшке какой-то коврик, когда он выходил к народу на исповедь. Марфа едва не задохнулась от возмущения. Люди, которых она считала ниже себя в загадочной для постороннего человека деревенской иерархии, вдруг оказались выше её, да не где-то, а в церкви! И больше всего задело Марфу, что батюшка на проповеди похвалил тружениц за то, что они так хорошо убрали храм к престольному празднику! «Вот те на, – думала она, озираясь по сторонам – это как же это так? Чтоб Петровна, да тут какую-то должность занимать? Да Люська чтобы коврик подавать?! Да еще и похвалы получать? Ну, пристроились, кумушки... Ладно, я вас всех на чистую воду выведу».

Марфа стала ходить в церковь на каждую службу. Находясь в храме, она приглядывалась к тому, что и как делают женщины, помогавшие священнику, запоминала, подслушивала разговоры, вникала в суть. Кое-как осилив нехитрые церковные порядки, она стала потихоньку вклиниваться в хозяйственные храмовые дела. Повесит Петровна тряпку на батарейку – Марфа тут же подскочит и тряпку-то по-своему и перевесит, что бы и Петровна, и все прочие видели, кто умеет поддерживать порядок по-настоящему. Начнет Люська подметать – а Марфа тут как тут, идет за ней следом и метеные полы еще раз подметает. Скажут ей: «Так Люся-то мела уж ведь!», а она отвечает: «Да? Ой, а я и не заметила. Сорно как-то». Подадут батюшке на всенощном коврик – Марфа выскочит да и поправит: «Лежит криво…» Так Марфа трудилась в храме, мечтая в глубине души, что храмовое начальство и в первую очередь сам батюшка оценят её труды, а, главное, изгонит прочь всех этих нерях вроде коровницы Насти. Так прошел месяц-другой, но почему-то никто Марфиных заслуг не замечал. А когда уже началась осень, подошли к ней как-то после уборки и Люська, и Петровна, и Настя и другие помощницы по храму и высказали:

– Ты, Марфа, ведешь себя неправильно! Не по-человечески. Так себя вести нельзя. Тем более что это тебе не изба, а церковь Божья. Ты свои порядки у себя дома устанавливай, а тут мы все уже сработались, все у нас налажено, у каждого своя забота есть определенная. Ежли ты помочь хочешь нам, то помогай, мы тебя не гоним. А командовать тут не надо.

В первый момент Марфа лишилась дара речи от такой их наглости, но быстро взяла себя в руки:

– На порядки на ваши мне, как женщине культурной, смотреть тошно. Вы у себя в домах-то порядка навести не можете, а сюда лезете, – гордо сказала она, поджав губы. – Или вы думаете, что Богу такое ваше безобразие угодно?

– Что Богу угодно, а что нет, это не нам решать, – ответила ей бабка Петровна – А смуту вносить нехорошо.

– Да вы мне просто завидуете! – парировала Марфа – Вам тошно, что вы не можете, а я могу! Бог-то мне подаст первой, потому что я люблю порядок во всем, а вы неряхи. Он на вас и не взглянет!

Женщины переглянулись, и Настя сказала:

– Не трать, Марфа, слова понапрасну. Ни к тебе, ни ко мне Бог в гости не придет. Это мы должны к Нему идти, а не Он к нам. И на кого из нас Он первую посмотрит – мы не знаем.

– Это вы не знаете, а я знаю! – все так же гордо отвечала Марфа. – Это Он к вам не придет, в беспорядок ваш! А ко мне придет! Я себя с вами-то ни в жисть рядом не поставлю! Вы полов помыть не умеете, а все туда же, в церкву пристроились хозяйничать. А Бог – Он порядок тоже любит!

– Ты знаешь, что, Марфа, ты иди, – сказала Петровна. – У нас батюшка есть, он все вопросы решает. Нужна будешь – мы тебя позовем.

Марфа гордо фыркнула и, дернув плечом, развернулась, как солдат на плацу и, чеканя шаг, пошла к выходу.

Весь оставшийся день Марфа мысленно ругалась с этими неумными дурами, одерживая победу в этих беззвучных баталиях. Все больше и больше убеждала она себя в том, что сельчанки просто ей завидуют, правду в глаза не любят, прибились к церкви хитростью и обманом, думали, что никто их тут не узнает, что они из себя представляют. «Ну ведь я права, я же права?!» – мысленно кричала она, обращаясь к кому-то: «Вот если бы Господь пришел ко мне, Он бы сразу увидел, кто из нас кто! Уж Он-то бы сразу все понял!» Так рассуждая, Марфа и не заметила, как накатили сумерки. Не заметила она и того, как, стоя у печи задремала на какую-то минутку. Приснился ей цветастый луг, который бывает таким богатым на зелень только весной, яркое солнце, и прямо перед собой увидела она Христа-Спасителя, как Его пишут на иконах. «Завтра в вечеру буду у тебя, готовься» – услышала Марфа тихий Голос, и Спаситель стал как бы исчезать, покуда не исчез совсем за какой-то туманной дымкой. Марфа очнулась от забытья. «Как же это?! – думала она – Что же это?! Сам Христос придет ко Мне!!! Готовиться велел! А у меня тут...» и она, включив свет, заметалась по дому, выметая, отмывая и отскребая каждое сомнительное пятнышко.

Марфа не спала всю ночь. Только под утро прикорнула она часика на три, а потом опять вскочила и принялась наводить порядок. К обеду все комнаты были вычищены наилучшим образом, перемытая посуда сверкала в буфете. Ради такого Гостя Марфа не пожалела своих лучших чашек и извлекла их на стол. На плите жарились, парились, кипели лучшие блюда, на которые была способна хозяйка. Наконец, все было приготовлено. В духовке томился гусь с яблоками, пироги, накрытые новым полотенчиком, стояли в центре стола, баранина с картошкой, укутанные шубой, ждали своего звездного часа на плите. Яблоки, марокканские апельсины, виноград красовались в высокой вазе. Вроде все было готово, все было сделано, но Марфа никак не могла успокоиться – ей все казалось, что чего-то не хватает, что что-то не так, и она в сотый раз хваталась за тряпку и протирала и без того сверкающие зеркала. День уже клонился к закату, ожидание становилось все невыносимей. То и дело Марфа поглядывала в окошко – не видать ли ангелов? Не засветилось ли чего вдалеке?

В дверь постучали неожиданно, стоило ей отвлечься на секунду, чтобы протереть пол в коридоре. Она, на ходу снимая фартук, кинулась в сени открывать. На пороге стоял какой-то странный человек, которого она прежде никогда в своей деревне не видела. Одет он был в какие-то обноски – старую кожаную куртку, во многих местах поцарапанную и порванную, грязные брюки, изношенные донельзя ботинки. Он улыбнулся Марфе гнилозубой улыбкой и спросил:

– Хозяйка, а не будет ли у тебя чего-нибудь для меня? Я слышу, у тебя с кухни вкусно пахнет. Дай мне чего-нибудь, я со вчерашнего дня не ел.

Остолбеневшая Марфа едва пришла в себя от такого явления.

– Да чего же это я тебе дам?! – воскликнула она – Я таких, как ты, отродясь на порог не пускала! Поесть-то у меня есть, да не про твою честь! Иди отсюда, у меня тут не богадельня! Ко мне сегодня Сам Господь придти должен! А тут ходишь, вшами своими трясешь! Иди вон к Люське, она всех принимает.

И разгневанная Марфа захлопнула дверь. Время шло, солнце начало розоветь, Марфа продолжала носиться по дому то с тряпкой, то с веником. Уже раз пятнадцать она переставляла в буфете свои чашки и блюдца, не меньше тридцати раз подметала пол и даже дважды поменяла занавески. Кукушка в часах пропищала семь вечера. А дорогого Гостя все не было. Вдруг, пробегая в очередной раз мимо окна, Марфа заметила, что по улице кто-то идет. Она прилипла к стеклу, изо всех сил всматриваясь в темный силуэт. Даже очки не помогали, она никак не могла разглядеть идущего. «Кто же это может быть?!» – отчаянно гадала Марфа. Незнакомец не свернул ни к остановке, ни к магазину. Интуиция подсказывала Марфе, что идет он к её дому. Наконец, человек приблизился к дому Марфы настолько, что она смогла разглядеть его. Это был молодой мужчина, можно даже сказать, парень. Он шел с большой дорожной сумкой на плече, в военной одежде (Марфа видела такую одежду на солдатах, которых показывали по телевизору). Марфа не ошиблась. Солдат подошел к её калитке и свободно открыл её. Марфа закипела. Не дожидаясь, пока незваный гость постучит, она выскочила на крыльцо и закричала:

– Ну что вы тут все шляетесь?! Ну что вам нужно всем от меня?! Идите вы отсюдова, чтоб духу вашего тут не было!

Солдат оторопело остановился.

– Да я только воды хотел попросить...

– Нет у меня никакой воды!!! – махала на него тряпкой Марфа – Иди от сюдова, ты мне тут сейчас натопчешь!!! Сапожищами своими!!!

– Ну прости меня, – сказал солдат, повернулся и ушел. Марфа захлопнула дверь. Обессиленная, она вернулась на кухню. Картошка уже подстыла и покрылась блестящим жиром, гусь тоже начал остывать… А подавать разогретое Марфа не любила. Постепенно ею стала овладевать досада и отчаяние. Ей уже не хотелось ничего прибирать и начищать, с обидой она смотрела на фрукты, расставленные на столе, на скатерть васильками, на синие чашки с золотой каймой. Пустота в доме вдруг начала ощущаться с особенной силой. Даже деревня почему-то опустела и стала совершенно безлюдной. Проклятая кукушка опять выскочила из своей дверки и пропищала девять раз. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Марфа вдруг совершенно отчетливо поняла, что никто к ней не придет. Сидела она одна в темнеющем доме и тихо лила слезы от обиды за свой порядок, за свои старания, которые остались невостребованными. Кто-то прошел по дорожке от калитки к крыльцу и постучал. Марфа сжалась в комок и тихонько завыла. Стук повторился. Марфа закрыла уши руками и спрятала голову в переднике. «Не нужны вы мне никто! – думала она – Идите все отсюда вон! Никого видеть не хочу! Никого! Ходите тут все – кому воды, кому поесть… делом надо заниматься, а не по домам шастать!» Она даже не заметила, как прекратили стучать и как тихие шаги удалились прочь. Солнце уже совсем село за горизонт, и в избу вползли сумерки. Утомленная Марфа, все еще всхлипывая, не заметила, как задремала. И в этой дремоте увидела она опять светлый Лик, смотревший на неё с печалью. «Господи! – обиженно вскликнула Марфа – Почему же Ты не пришел?! Я так ждала Тебя!» «Марфа-Марфа, – печально ответил Голос – Я трижды сегодня приходил к тебе, а ты Меня не пустила». И Лик стал отдаляться, исчезать и вскоре темные сумерки накрыли деревню, и дом, и Марфу, крепко спящую в углу у печи...

 
Автор: Лилия Малахова
Из книги: «Времена года»
Поддержите нас, нам нужна Ваша помощь! Пожертвуйте на развитие
православного журнала «Преображение».
Мы благодарны всем за поддержку!
помощь
Разделы журнала
От сердца к сердцу

Без Бога нация - толпа,
Объединенная пороком,
Или слепа, или глупа,
Иль, что еще страшней, -
                               жестока.

И пусть на трон взойдет любой,
Глаголющий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

иеромонах Роман

Цитата

фото«...важно помнить — современная информационная среда пристально следит за любыми новостями, связанными с Церковью. И здесь я хотел бы сказать не только о журналистах — я бы хотел сказать вообще о людях, представляющих Церковь в глазах мирян, в глазах светского общества. Мы должны обратить особое внимание на образ жизни, на слова, которые мы произносим, на то, как мы себя ведем, потому что через оценку того или иного представителя Церкви, чаще всего священнослужителя, у людей и складываются представления о всей Церкви. Это, конечно, неверное представление, но сегодня, по закону жанра, получается так, что именно какие-то погрешности, неправильности в поступках или словах священнослужителей моментально тиражируются и создают ложную, но привлекательную для многих картину, по которой люди и определяют свое отношение к Церкви.»

Патриарх Кирилл на закрытии V Международного фестиваля православных СМИ «Вера и слово»

фото«Свобода создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А — главное — ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета. Пресса ведет себя так, что заслуживает розог, чтобы не сказать — гильотины. Обман, наглость, безумие — все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это — суды Господни, трудно было бы пережить сие великое испытание. Я чувствую, что твердой почвы нет нигде, всюду вулканы, кроме Краеугольного Камня — Господа нашего Иисуса Христа. На Него возвергаю все упование свое»

26 октября 1905 год. Новомученик Михаил Новоселов в письме Федору Дмитриевичу Самарину

иконаЧеловек всего более должен учиться милосердию, ибо оно-то и делает его человеком. Многие хвалят человека за милосердие (Притч. 20, 6). Кто не имеет милосердия, тот перестает быть и человеком. Оно делает мудрыми. И чему удивляешься ты, что милосердие служит отличительным признаком человечества? Оно есть признак Божества. Будьте милосерды, говорит Господь, как и Отец ваш милосерд (Лк. 6, 36). Итак, научимся быть милосердыми как для сих причин, так особенно для того, что мы и сами имеем великую нужду в милосердии. И не будем почитать жизнию время, проведенное без милосердия.

Иоанн Златоуст